Объяли меня воды до души моей...

Мой приятель, врач, говорил, что существует два типа самоубийства. Каждый из них можно определить буквально в двух словах. Тип «помогите мне» и тип «я отвратителен». «Самоубийство» по оплошности, неважно — сознательной или бессознательной, так и оставшееся лишь попыткой самоубийства, означает мольбу о помощи: помогите мне, обращенную ко всем без разбора людям. Другой тип самоубийства никогда не может окончиться неудачей, он отвергает всех: я отвратителен, заявляет он без разбора — всем остающимся в живых. Он призван выразить ненависть, оскорбить, унизить.

Усевшись на стул с прямой спинкой и воткнув, как рассаду, босые ноги в землю, он предавался размышлениям. И летом, когда от влажной земли поднималась приятная прохлада, и зимой, когда она покрывалась обильным инеем и стужа сводила ноги, размышлял он об одном - как достичь духовного слияния с деревьями, покрывающими землю, и с китами, обитающими в далёких морях. <...> в один прекрасный день он бросил всё, что идентифицировало его как личность, и, забрав у жены ребенка, стал жить затворником. Он сам назначил себя поверенным тех, кого любил в этом мире больше всего, - китов и деревьев. Он даже имя изменил, чтоб подчеркнуть свою новую сущность, - Ооки Исана.

Могучее Дерево - Отважная Рыба

Зимой, когда нет признаков, что почки должны распуститься, души деревьев прячутся в корнях, и деревья погружены в зимнюю спячку. Поэтому и он, стремясь к духовной общности с деревьями, научился у них тоже погружаться в зимнюю спячку. Ночами, когда ветер бушевал в ветвях деревьев, ему ни разу не снились тяжелые сны. Но как только голые деревья начинали покрываться почками, его охватывала тревога. Это была тревога ожидания надвигающейся опасности и в то же время тревога от ощущения того, что он вот-вот столкнётся с чем-то неведомым. Он предчувствовал, что вот теперь как раз и явится ему знамение, которое перевернёт всю его жизнь.

Ободрённый наркотиком, он не утратил мужества. Но едва он приложил бритву к мерно пульсирующим у толстых кровеносных сосудов сиреневым и голубым жилкам, к тонким морщинкам кремовой кожи, в глазах его, смотревших на это как бы со стороны, промелькнуло: всё моё тело, начинающееся отсюда, от этого запястья, представляет собой совершенно чёткую естественную структуру. Вправе ли я, и без того наполовину мёртвый и подверженный тлению, разрушать эту естественную структуру? Вправе ли я ранить её? Ему казалось несложным зажмурить глаза и с силой полоснуть себя по руке бритвой, но, скованный стыдом перед этой естественной структурой, он не мог заставить себя зажмурить глаза...

Я не думаю о смерти как о конкретной программе действий. Нет, это не более чем приятные мечты о том времени, когда придёт смерть, о том, чтобы быть к ней готовым. Когда смотришь на могучие стволы и тоненькие веточки огромных деревьев - дзельквы, вяза, которые ты называешь деревищами, - подобные мысли особенно часто приходят в голову. Эти могучие деревья делают бессмысленной границу между жизнью и смертью, тем более зимой, когда кажутся сухими и мёртвыми... Я люблю, когда зимой в деревьях замирает вся жизнь.