Андрей Кожухов. Домик на Волге

Когда говорят о пропаганде в литературе, невольно представляешь себе развесистую клюкву о том, как хорошо строить социализм в отдельно взятой стране, уезжать туда, где в облаках комаров размером с лошадь строятся новые города, воевать за отца народов и воевать вообще. О каких-либо литературных достоинствах говорить не приходится: повезет, если красочно будет описан быт колхоза или стройки. Развитие персонажей, глубокая психология, эксперименты или классическое повествование? Не, не слышал.

Испортил ХХ век несчастную пропагандистскую литературу. Нет, конечно, выныривали из волн соцреализма иногда и сильные, возможно вневременные даже произведения, но основная масса подготовила только к тому, чтобы при мысли о чтении революционно и социалистически настроенной литературы тошнота подкатывала. Марзская балесн, по Пеппи Длинныйчулок.

Так я к чему. Здравый смысл, науськиваемый опытом соцреализма, подсказывал "Андрея Кожухова" не читать. Ему вторили все встреченные на просторах Галактики упоминания этого произведения и этого автора. Гласили они хором, что "А.К." есть глупая как пробка, скверно написанная и романтизированная пропаганда идей социализма и терроризма второй половины 19 века. Что агитка Степняка может и останется в истории, но как курьезный образец сопутствующей литературы, а не просто литературы. В таких заявлениях есть достаточно правды, но для более справедливого суждения стоит повычеркивать эпитеты и подойти к оценке произведения без истерик. При таком подходе обнаружится вот что. Во-первых, не идеально, но прилично выстроенный роман. Претензии у меня только к слитой до ужаса концовке. Либо автор спасовал перед сложной задачей и решил даже не пытаться как-то выдержать развязку, бросил ее на три предложения, либо там свои мотивы были - скажем, расписывать в подробностях именно покушение на царя было по политическим или конспиративным мотивам невозможно. Во всех других сценах неплохо соблюден баланс внутреннего и внешнего, действия и рефлексий, быта и возвышенного. Отдельно отмечу отличную кульминацию, которую в книге занимает история четырех повешенных, почти как у Андреева. Сцены суда, неудавшегося освобождения, казни, реакции на нее - их можно было провалить малейшей фальшью. У Степняка нашлось достаточно такта; достойно уважения то, как он справился с задачей. Некий намек, что и финальная тема ему могла бы удаться.

Во-вторых, персонажи "А.К." не такие уж картонные или железные. Да, Андрей среди них - немного облагороженный, такой, каким хотелось бы видеть несгибаемого героя-революционера, но без таких не обходилось, да и характер вынуждал его быть центром большего количества событий, чем это было бы возможно для революционера третьестепенного. Книге образ Андрея только пошел на пользу. Даже несколько карикатурные персонажи вроде Жоржа не выглядят на фоне Андрея жалко, их на удивление просто не хочется осуждать. И если образ Тани по явному неумению автора (не удалась попытка идеализирования) оказался скучным и серым, то все другие девушки движения - Вера, Вулич, Лена, сестры Маша и Катя - напротив вышли живыми и сильными. Будь им уделено больше внимания, боюсь я, Степняк бы их испортил.

Впрочем, пока читаешь "Андрея Кожухова", не думаешь особенно о грамотности сюжета и проработке персонажей. Поначалу пытаешься не путать и называть Андрея не Кравчинским, а Степана - не Кожуховым. Иногда только недоумеваешь, что так сильно не угодило всем критикам, неужели так высоки были стандарты, что книга, не уступающая в принципе современной мейнстримной художественной литературе, получила такую дурную славу. Зато почти все время оказывается банально интересно читать - вот так с подробностями, с приключеньками и одновременно идеалами, с серьезными, сложными сценами о моральном выборе или о самопожертвовании о революционерах того времени все же не так и много написано, еще меньше художественного, еще меньше - при их жизни. Я ожидала вульгарной пропаганды с дурным языком (ага, но все равно была исполнена решимости читать), а получила в меру качественный и крайне читабельный текст.

Сюжетная линия "Кожухова" в первом приближении напоминает "День шакала" Фредерика Форсайта, появившийся столетие спустя. Из-за рубежа, по вызову подпольной группы, в страну прибывает нелегал с чужим паспортом, покупает оружие, узнает привычки и распорядок главы государства, выбирает место для атаки, стреляет, промахивается, пойман, казнен. Но за внешним сходством скрывается разница эпох. Шакал у Форсайта корыстен, эгоистичен, безжалостен к случайным свидетелям: он убивает и фотографа-шантажиста, и любовницу-баронессу, и ни в чем не повинную пожилую консьержку. Организации, пригласившей его, Шакал не верит: в ней полно осведомителей. Это эпоха разобщенных одиночек, без всяких внутренних сдержек. Иное дело Кожухов: им движет сочувствие угнетенным, он доверяет однопартийцам как членам семьи, отказывается убить жестокого прокурора ибо тот вышел в отставку и стал частным лицом, решается на покушение из мести за страдания товарищей. В классическом стиле выдержана любовная линия. В общем, иная эпоха, иные отношения. Интересно в практическом плане описание жизни подполья: его проблемы (казни, аресты, слежка, предатели, случайные взрывы), его дела (типографии и лаборатории, рабочие кружки, дискуссии, контрабанда книг, месть чиновникам и жандармам, освобождение заключенных). Полемика либералов с радикалами напоминает современные споры. Хорошо показаны навыки, необходимые подпольщику: уход от слежки, подделка паспортов, пиротехника, стрельба, физподготовка, тайнопись, типографское дело, медицина, риторика, стиль, психология, работа с информацией, социальные науки.

«Свобода — единственная вещь, ради которой стоит рисковать жизнью». Эта мысль, созвучная философии Альбера Камю, по-своему перекликается с логикой героев романа: для них свобода — не отвлечённая категория, а высшая ценность, ради которой оправдан риск, боль и смерть. Именно в этом напряжении между идеалом и ценой за него и рождается нерв «Андрея Кожухова».

Книга примечательна тем, что написана человеком, который сам прошёл путь подпольщика: отсюда — стремление не прославить террор, а показать его как вынужденную ответную меру на насилие власти. Такой ракурс придаёт повествованию особую достоверность.

Степняк‑Кравчинский показывает цепочку, которая приводит героя к роковому выбору: аресты, показательные суды, казни товарищей — всё это воспринимается не как абстрактная несправедливость, а как личная трагедия. Покушение становится для него актом возмездия, а не самоцелью: показательно, что в романе проводится грань между «необходимым» ударом по действующей репрессивной силе и произволом — отставного чиновника, уже не представляющего угрозы, убивать нельзя. Так автор пытается удержать террор в рамках собственной этики, превратить его из слепой ярости в осознанное, пусть и отчаянное, действие.

Готовность к самопожертвованию здесь подана без пафосной героизации. Внутренний разлом героя показан очень ясно: в нём борются жажда жизни, чувство к близкому человеку и долг перед товарищами. Этот конфликт делает образ убедительным — Кожухов не стальной борец без страха и упрёка, а человек, который сознательно идёт на крайнюю жертву, прекрасно понимая, что шансов почти нет. Формула «насилием разрушить мир насилия» звучит в книге и как оправдание, и как трагическое признание тупика: цепь жертв не приближает победу, а лишь раскручивает маховик взаимного уничтожения.

Отдельно стоит отметить документальную плотность текста: быт подполья, конспиративные квартиры, шифры, динамитные мастерские, споры между «пропагандистами» и «террористами» прописаны с такой детализацией, что роман становится ценным историческим свидетельством. При этом литературно текст не лишён шероховатостей: развязка сжата, кульминационные сцены даны пунктиром, будто рассказчику не хватает слов для того, что он провозглашает. И в этой неловкости тоже есть правда: реальность подпольной борьбы плохо укладывается в каноны классического романа.

Для исследователя эпохи и вообще для читателя, стремящегося понять внутренние побуждения участников революционного движения, эта книга — важный памятник времени: она позволяет увидеть логику «этики отчаяния» изнутри, без позднейших наслоений и идеологических фильтров. Но читать её стоит критически: притягательность самопожертвования неотделима от показанной же бесплодности этого пути. Формула насилия как инструмента разрушения насилия в тексте не столько подтверждается, сколько проверяется на прочность — и в итоге звучит скорее как трагический парадокс, чем как руководство к действию.