Цитаты из книги Диверсант

Смотри в глаза врага, как в зеркало, и ты увидишь в них себя!

Всегда и во всем действовать наикратчайшим путем, грубо и прямо, ни в коем случае не учитывая возможных последствий, и чем эти последствия тяжелее, тем лучше для дела, потому что только в безвыходных ситуациях оправдывается подобная логика борьбы и противостояния.

Первым стреляет тот, кто стреляет первым, остальное — придумывается в оправдание, если застрелили не того или не тех.

Война — это часть жизни, если не вся жизнь, которую никогда не объяснишь, она никогда не удается.

Этот Бобриков догадался, насколько растлевающе действует на человека близость к власти, а венценосная она или конституционная — это уже излишняя детализация.

Но, чтоб выжить и победить, мало удачи, нужна жестокость, прежде всего – к себе, нельзя в эти страшные месяцы позволять то, что до нападения немцев разрешали себе миллионы людей. От жестокости к себе и своим появится и ненависть к немцам – такую мысль внушала она мне, и я был полностью с ней согласен.

Зато получили ценный совет, один из многих: — На будущее: достаточно бросить кирпич на крышу автобуса — и все в нем сидящие глянут вверх. Или пригнутся. На этом отвлечении внимания можно сыграть.

Свобода - это прежде всего возможность выбора, и никакой свободы нет, потому что любой выбор - бессмыслица, и если одна охапка сена больше отвергнутой, это уже следствие чего-то или кого-то, внешней силы.

Если ты плохо знаешь язык или жаргон — притворись, что у тебя физический изъян: прихрамывай, коси глазом, человек так устроен, что в комплексе хватает окружающее и вывернутой ногой объясняет акцент.

Вообще же цензурного комитета в ту пору не существовало, поправился Алеша. На страже нравственности стояли доверенные лица, они и определяли размер щелей, сквозь которые царица с детьми смотрела спектакль.

Я помнил, что дед мой по отцу — землемер, а по матери — сельский учитель, но кто были их родители — это уже терялось во мраке неизвестности, в глубине давно отшумевшего века, покоилось на дне эпох, и я мог предками своими считать всех славян от Пскова до Киева, весь народ от литовской границы до степей с татарами.

— Да я это, — произнес как-то искательно Григорий Иванович. — Не узнаешь? Тот, кого называл он Федором Хатуриным, прищурился, вгляделся в него и непонимающе покачал головой, сожалея, что не может доставить удовольствия мил человеку, удовлетворить притязания того на давнее знакомство.

Без источника музыки я стал выискивать ее в себе, она мыча колыхалась во мне стихотворными строками, во мне набухало стремление выразиться словами, я задумывался об устройстве линзы в механизме слагателя слов, линзы, в которой собираются, группируются, впечатления и выходят из нее как-то особо скомпонованными партиями, картинами, образами.

Немого разговорил бы Алеша, так ловко умел он слушать и не верить.

Оправдывая щедрость руководства, я старался быть старше своих настоящих лет, но так и не научился пить и курить.

Начни писать — и обнаружится, что весь прожитый человеком день состоит из абсолютно бессодержательных мыслей и поступков. Надо что-то отбрасывать, что-то выпячивать, где-то поливать красками полотно, где-то вычищать его. Заострять сюжет — иначе человеческое восприятие не отзовется

И, отпихивая лезших к нему хористок, напоминал: миллионы Хатуриных - лучшие солдаты этих лет; упорство их доводило немцев до озверения, до исступления, потому что уничтожить таких солдат было невозможно6 размажь их по земле траками "тигра" - и вдогонку услышишь, как по броне чиркнет пуля из мосинской трехлинейки 1891 года.