Шмагия

Чашка, из которой нельзя пить. Меч, которым нельзя рубить. Книга, написанная на незнакомом языке; музыка, слышимая только самому музыканту. Бессмыслица? Да, конечно. Но чем старше я становлюсь, тем чаще видится мне в снах эта чашка, этот меч и эта книга. А вы, глупцы, просите, чтобы я рушил горы и обращал реки вспять! Не надо, дайте мне состариться в радости…

Будь Андреа трубадуром, он бы сказал так: «Счастливая улыбка озарила лицо юноши. В глазах его плескалась искренняя, чистая, ничем не замутненная радость». Но трубадуром Мускулюс не был. Он был малефиком. Согласитесь, совсем другая профессия.
Поэтому он ничего не сказал.

Где сошлись за игральной доской Судьба и Судьбокрут, случай обретает силу закона.

Мы живём в очень смешном мире, братец. Животики надорвать можно... Это если смотреть снаружи. Если смотришь изнутри, надорванный животик не вызывает особого смеха.

Надо смеяться через боль,надо раскланиваться с сорванной спиной,потому что спектакль должен продолжаться.Любой ценой.

Кем бы ни был одуванчик, он вряд ли выйдет навстречу.

«Колдун замыслил тайный грех: он вгрызся, словно червь в орех, и скрылся от зевак…»

лишь родичи могут так достать человека за три дня. Век бы их не видел, со всеми заботами… И, тем не менее, сами изволите заметить: иду, ищу.

надежды на успех, высказанные вслух или задуманные невпопад, рубят дело под корень куда лучше «дурного глаза».

«Мы живем в очень смешном мире, братец! Животики надорвать можно…» Правда, боевой маг сразу уточнил: «Это если смотреть со стороны. Если смотришь изнутри, надорванный животик не вызывает особого смеха».

Красота есть смертоносная целесообразность, добровольно обращенная ко Злу.

— Прошу прощения, дамы и господа! Делу, знаете ли, время, а потехе — час. Сегодня, с вашего позволения, я собирался в цирк…

Намек был прозрачен, словно обман ребенка.

Пожар изошел паром и убрался к праотцам.
В отдельный рай для пожаров, где все вечно горит и никто не тушит.

Он всегда жалел людей, чья истинная суть — подчинение. Жалость оскорбляла, в ней, червем в яблоке, таилось унижение, но колдун ничего не мог с собой поделать. Конечно, на «людях послушания» мир стоит куда прочнее, чем на трех тапирах Ху, соединивших лбы посреди хлябей Бездонца. Войну делает пехота, громаду дворца — каменщики, а поднимают бокалы в честь победы генералы и короли. На том стоим и не можем иначе — а иногда все-таки невредно опустить задранный к небу нос и приглядеться: на ком стоим…

«А как насчет мятежа? — со всей учтивостью, но более чем внятно спросили верноподданные трибуны. — Такого себе маленького, добропорядочного бунта?! Мы понимаем, монаршая воля, то да се, но народ жаждет… И не хлебом, знаете ли, единым!..»

Трудно выглядеть спокойным, когда в душу нагадил клин перелетных грифонов. Тут или нюхай, братец, или разгребай.

Кто, как не он, в конечном итоге организовал (клеветническое «спровоцировал» отвергаем с негодованием) сегодняшнее грандиозное действо?

Пустяк, потеха: раб — не человек, случайный клинок — не фамильный меч.