Один и одна

Вы замечали, что избитая фраза о том, как «встретились два одиночества» содержит в себе задачку по душевной арифметике?

Одиночество + одиночество = ? Два одиночества? Одно большое одиночество? Новая сущность, возникающая при преодолении одиночества? Трагедия? Комедия? Жизнь?

Да и вообще, что такое это пресловутое одиночество? Тяжкий крест? Судьба? Независимость? Свобода? Какой ставить знак – плюс или минус?

Владимир Маканин приглашает читателя поразмышлять над этими вопросами, даже если ответы заранее кажутся очевидными. Текст заставляет не только вживаться в историю, но и погружаться в свои собственные душевные омуты.

Действие начинается с места в карьер: мы оказываемся в подвале, где «происходило вроде бы нечто общественное», куда буквально с улицы врывается нахальный и решительный молодой инженер Константин Даев, и просто невозможно не проникнуться симпатией к случайно оказавшемуся среди всей этой суеты интеллигентному, мягкому и немного грустному человеку средних лет Геннадию Павловичу. Всё смешивается в этом странном месте – скульптуры и натурщицы, ценители искусства и случайные тусовщики, «хищник» Даев уже выследил молодую и красивую «жертву», и наш скромный герой уже взят в оборот как одинокий владелец свободной квартиры…

Тот же город. То же время. Привлекательная строго и со вкусом одетая стройная женщина лет сорока идет по улице вся в слезах. Её, способного и ответственного работника НИИ только что грубо и несправедливо отчитал молодой хамоватый начальник. А всё из-за её принципиальности и несгибаемости. Нинель Николаевна одинока и ей абсолютно не к кому обратиться за моральной поддержкой. Неожиданно она встречает бывшего одноклассника, который, вроде бы, и готов выслушать и понять, но все мы знаем о способах «сочувствия», которые используют мужчины по отношению к красивым одиноким женщинам…

Один и одна. Образованные, глубоко порядочные, с юности увлеченные прекрасным – поэзией, театром, искусством, книгами, ставящие высокие идеи и принципы превыше материальных благ. Типичные «шестидесятники», одним словом. Но за окном уже давно 80-е, и они оба – просто чудаки, сидящие в разных углах двух разных НИИ, застывшие в идейно-нравственной атмосфере своей молодости, словно мухи в янтаре. Красивые, но неживые. Отчаянно одинокие.

Кроме похожей судьбы Геннадия Павловича и Нинель Николаевну объединяет еще и долгое знакомство с Игорем Петровичем, рассказчиком, от имени которого ведется повествование. Кажется, что он единственный человек, регулярно навещающий обоих «одиночек» отчасти из жалости, отчасти из почти энтомологического любопытства к их образу жизни и мыслей. Ведь у него-то и без них множество дел, жизнь вроде бы «сложилась» - жена, дочка, писательская карьера.

Раз за разом Игорь выслушивает долгие монологи Геннадия и Нинели, полные горечи, разочарования, разгромной критики «молодого поколения» - приземленного и практичного, самоповторов и сожалений о былом. Яркие, активные и подающие надежды в юности, оба «выброшены с корабля современности» и быстро забыты прежним окружением.
Повесть практически бессюжетна, более того, и хронология событий нередко нарушается. Герой даже может умереть, а потом вновь и вновь появляться в разных эпизодах. Ощущается, что автору интересны не столько события и динамика, сколько внимательное изучение своеобразных типов личностей двух главных героев сквозь призму взгляда персонажа-рассказчика.
И как-то совершенно внезапно накрывает осознание того, что дело вовсе не во времени, не в предательстве обществом идеалов шестидесятников и не в каком-то особенном окружении прекраснодушных Героев (именно с большой буквы) зловредными мелкими «приспособленцами», а, собственно, в самих героях. А.М. Горький задолго до 80-х годов 20-го века писал о похожих людях:

Приходит в голову мысль, одновременно простая и жестокая: герои несчастны просто потому, что не умеют быть счастливыми. И повесть Владимира Маканина вовсе не о «развенчании шестидесятников», а об обычных городских невротиках, которые одиноки исключительно из-за своих психологических проблем. И когда я пишу «одиноки», то я имею в виду не только отсутствие у них мужей/жен/любовников/детей, а банальнейшее неумение налаживать и поддерживать живые связи с людьми и отчуждение от самих себя и своих настоящих потребностей.

Конечно же, автор руками Игоря Петровича в какой-то момент знакомит главных героев. И, конечно же, ничего у них не складывается. Наш неудавшийся «сват» сетует:

Но, по-моему, все и проще и трагичнее: они за всю жизнь так и не узнали самих себя. В юности – бросились в активность, борьбу «за все хорошее против всего плохого», чтить «обычные дни» ни пламенному Гене Голощекову, ни яростной Нине-Нинели и в голову бы не пришло. Но жизнь взяла своё. Гена уже давно превратился в Геннадия Павловича с седой щетиной, а все – Голощеков, пожилой юнец, ностальгирующий о временах, когда за ним стайкой ходили молоденькие поклонницы его таланта. Нина-Нинель, сочетающая в себе гордость грузинской княжны с отвагой и бескорыстием женщины, достойной того, чтобы быть названной в честь вождя мирового пролетариата, потихоньку превращается в мелочную мымру – грозу конторских курильщиков и прочих нарушителей ПВТР.

И, нет, дело не в возрасте, не в усталости и не в апатии, охватившей героев. И в молодости не от хорошей жизни люди становятся активистами. Скорее – для хорошей жизни. Хорошей для себя или для других, не так уж и важно. Важнее другое – само умение жить, чувствование живой жизни, способность к упоению и наслаждению жизнью, талант по-настоящему открываться. Дар бытия, которым была щедро наделена «отшельница» Эмили Дикинсон. Будь герои наделены этим даром, они могли бы сказать другу:

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,
Хотя, что может быть красивее,
Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,
Друг друга называть по имени!

- Нина, послушай, это же о нас.

• И вправду, Гена, какая, в сущности, смешная вышла жизнь...

  Они летели над городом на пушистом белоснежном облаке, очень похожем на большого спящего кота. Если вдруг налетал порыв ветра, то котоблако начинало кукситься, сереть, чернеть, плакать горючими слезами, стрелять молниями из глаз, а хвост его рассекал воздух с тем звуком, что люди называли громом. Она стояла посреди площади, отчаянно пытаясь спасти прическу и платье от внезапного ливня. Он думал, что взять сегодня зонт было удачей, потому что можно пригласить и Ее укрыться под ним. Она же вскочила в первый попавшийся автобус, лишь бы не мокнуть.

  - Нина, а ты знаешь, что про нас написали книгу?

• Да, Гена, «Один и одна». Несколько нудновато.
• Что именно, Нина – книга или наша жизнь?
• Как интересно ты спросил, Гена… Сперва я думала про написанное, а теперь получается, что нечего на зеркало пенять, коли рожа крива?
• Неужели, Нина, мы действительно жили так скучно, так серо, так печально?
• Конечно, нет, Гена! Ты же помнишь, с чего все началось? С нашей юности, с оттепели, когда мы все горели, делали, жили!
• Нина, но начинается все обычно с детства. Вот расскажи, какое оно было у тебя?
• Не помню, Гена. Может, это ужасно, но у меня провал здесь, я осознаю себя только с юности. А ты?
• Это странно, Нина, но моя жизнь тоже начала с того самого съезда КПСС, после которого мы стали легендарными шестидесятниками.
• Но это же было прекрасное время, Гена, помнишь, физики и лирики, походы, стихи, театр…Ах, театр. И мы все были вместе, все делалось сообща, спорили, мирились, ратовали за справедливость, осуждали трусость, работали, творили!
• А что случилось потом, Нина?
• Не знаю, Гена, все вдруг стали семейными и не стало нас…
• А я, Нина, прогорел как хворост – вспыхнул, обдал жаром и стал пеплом…
• Потом, Гена, обжегшись на молоке, ты стал дуть на воду, и так не вернулся в общество, не веря в себя, думая, что теперь если ты и загоришься, то все снова станет лишь пылью, а полноценного костра тебе не видать.
• Печально, Нина, но это так. Ни жены, ни друга, ни приятеля-коллеги, даже кот от меня сбегает. И сил нет, чтобы выйти из этой некомфортной зоны комфорта, как бы странно это не звучало.
• И тем не менее, Гена, ты старался видеть, слушать и слышать людей. И даже знакомился с молоденькими девушками.
• Пустое, Нина, дело было. Может, я просто лентяй? Я сразу хотел жену, а вот долго искать, ухаживать было тяжело.
• Я тоже, Гена, никак не пойму, почему осталась одна. Я не урод, а весьма изящна. Интеллигентная, умная, со вкусом, хозяйственная, хорошая работница, всегда была активисткой. А я «одна, совсем одна...С моим здоровым коллективом!»
• Нина, по-моему, тебе были совсем неинтересны люди, а потому и не нужны на самом деле. Походы, дискуссии, театры – вот это тебе было необходимо. Через это ты жила. А вот люди…
• Неправда, Гена, ко мне приходил Игорь и мы подолгу с ним говорили.
• А о чем, Нина? О тебе же и разговаривали, о твоем одиночестве, о твоих мечтаниях, о твоей жизни и том, как они шестидесятников вытеснили…
• Как горько звучит правда, Гена. Я и действительно сначала презирала людей за их стремление к семье, а потом, может, на фоне того, что и самой где-то в глубине души хотелось того же, но не моглось, отгородилась от всех ширмой, спряталась в кокон.
• И пестовала свое эго, Нина, возвышая себя и теряя любовь…
• Помню, Гена, любовь уходила из меня, уходила со способностью сочувствовать, дружить, понимать, сострадать – искренне, чисто, тепло.

  Белоснежное и пушистое котоблако проснулось, потянулось, выгнулось и встряхнулось. И полетели на землю шерстинки-снежинки. Он с улыбкой смотрел на Нее. Она подумала, что из-за дурацкого снегопада у нее размазалась тушь, и поспешила зайти в ближайший магазин, чтобы посмотреться в зеркальце. Он погрустнел, Она снова сбежала, а можно было прогуляться в этот снежно-теплый день…

  - Нина, а может, мне надо было устроить маскарад и явиться к тебя ряженым в военную форму и с усами? Или попросить Игоря невольно подстроить нам встречу в театре? Может, я не офицер, но все же интеллигент и за две минуты могу высмеять любую современную пьесу?

• Знаешь, Гена, мне кажется, что я не выдержала бы рядом с собой реального человека. У меня был идеальный образ для города и для отпуска. Идеальный образ для грез. Но не для жизни. Я бы не перенесла, что тот мой седой интеллектуал ест, пьет, спит, храпит…
• Увы, Нина, даже у офицеров случается насморк.
• Вот-вот, Гена, в то же самое время мы знаем, что случается с любовью идеальных людей. Ты ведь помнишь Ариадну и Солаля ?
• Нина, и тем не менее, Игорь считал, что мы могли бы стать прекрасной парой, но почему-то не узнали друг друга…
• Может, Гена, мы все-таки не подходили друг другу. Ведь Айя и Леон , такие разные, все-таки встретились, узнали друг друга на каком-то далеком острове.
• Нина, а почему ты думаешь, Игорь ходил к нам? И не кажется ли тебе, что мы его самым наглым образом использовали в качестве единственного собеседника?
• Думаю, Гена, это был симбиоз. Он давал нам разговор и ощущение нужности, а он изучал нас как отличные экземпляры человеческого одиночества. Ты только почитай, как дотошно он описал все наши мысли, чувства, желания, попытки…
• А ведь он, Нина, наш человек.
• Игорь был нашим, шестидесятником, и в тоже время уже нет, Гена. У него даже детство было. Да и не потерял себя, как мы когда–то. Если сбегал от семьи, то не в одиночество, а в компанию…
• Нина, а ты жалеешь о такой своей жизни?
• Когда я была там, Гена, то жалела и отчаянно мечтала наяву. Но почему-то ничего не меняла, значит, не так уж было и нужно?..
• И получается, Нина, как бы ни говорили о том, что человек вполне самодостаточный превосходно себя чувствует даже в вечном одиночестве, то это не так. Ведь хотелось, хотелось снова почувствовать себя живым.
• Гена, но вот сейчас мы вместе. Как думаешь, этот тот самый рай, о котором писал Игорь, в котором мы тоже не узнали друг друга?
• А может это наш общий ад, Нина? Ад, в котором мы вынуждены покинуть свое одиночество и быть всегда вдвоем за то, что не нашли ни друг друга, ни кого-то еще тогда?

  Мурчащее котоблако грело свою спинку под солнцем, а люди шли и сетовали на очередной пасмурный день. Вдруг котоблако открыло глаза, и два солнечных луча, вылетев из них, выхватили из толпы двух человек. Он и Она шли навстречу друг другу. Шагали в безликой толпе. Но вдруг два пятна света будто сделали их яркими, цветными, заметными друг для друга. Он улыбнулся Ей. И Она пошла рядом с Ним в одном направлении.

Роман "Один и одна" позиционируется как "покушение на миф о шестидесятниках". И это, конечно, далеко от реальности.

В центре внимания автора оказываются одинокие герой и героиня, которые так увлеклись общественным, что забыли о личном. Каждый из них тяготится одиночеством, но даже друг с другом, не смотря на общие идеалы и ценности, они не могут найти общий язык, так как их разводит идеологический конфликт. Вот только об этом ли книга? Хотел ли автор сказать о том, что индивидуальное, личное должно быть более важным, чем общественное?

Мне кажется, что книга совсем не об этом.

Если присмотреться, то становится понятным то, что главных героев вовсе не два, а три. У нас есть те самые "общественники" - женщина за 40 и мужчина за 50, но кроме них есть ещё и рассказчик, наблюдатель - мужчина, который немного моложе героини. Именно его глазами мы смотрим на тех, кого можно было бы считать основными героями. Именно в его опасения о их судьбе мы погружаемся, его страхи о будущем впитываем.

У этого человека есть жена (при этом молодая, то есть он не погружён в "шестидесятничество", те ветры дуют на него только в гостях у одного и одной), ребёнок, какие-то друзья и коллеги. При этом несколько раз в год он захаживает к одиноким героям, тяготится этим, но ходить не прекращает.

Казалось бы, показателен вот этот диалог:

Есть двое мужчин. Отбросим возраст и подумаем о более молодом как о том, кто просто может быть в паре, может быть неодиноким. Думаем, а на ум только и приходит вопрос о том, насколько вообще каждый из нас способен быть неодиноким.

Вот герой-рассказчик у Маканина, казалось бы, устроен и по-своему обласкан судьбой. При этом с женой у них ощущается явный рассинхрон, а раз в год его и вовсе накрывает желание на некоторое время уйти из дома. И он уходит.

Героя-наблюдателя влечёт рой и потому он каждый раз возвращается к семье? У меня сложилось впечатление, что к одному и одной он ходил, кроме всего прочего, и для того, чтоб ужаснуться и захотеть держать себя в руках и в рамках, не выпадать из роя, не хотеть отойти, уединиться. Возможно, это была снования причина. И это работало.

Почему-то мне постоянно приходила ум фраза из фильма Вуди Аллена "Интерьеры" – "Ты живёшь только в глазах других". Какой-то прямо тягостный и вынужденный синергизм.

Книга Маканина заставляет задуматься не столько о том, что всем нужна пара и вписанность в социальное для спокойной и счастливой (?) жизни, сколько о том, действительно ли мы хотим быть с кем-то из-за того, что этот кто-то хорош для нас, нам с ним приятно, мы хотим видеть его в своём будущем, а не из-за того, что мы просто боимся, что настанет время, когда нам некому будет подать тот самый пресловутый стакан воды.

Роман "Один и одна" – история не о шестидесятниках, а о людях вообще. Он универсален. Однако, если вам около тридцати или больше, то вас могут посетить тягостные думы, а катарсиса не будет.
Тем не менее, не смотря на достаточно тяжёлое содержание, книга читается легко – слог у Маканина прямо дивный. Вот ради последнего можно и прочесть.

"Каждому по факту рядом нужен человек"... Читая повесть Маканина "Один и одна", еще раз убеждаешься в этом. Одиночество погружает человека в духовный холод и апатию, даже если у него есть мечты, увлечения, путешествия и... довольно высокие планки для потенциального спутника жизни. Итак, перед нами - два немолодых человека: он и она, оба интеллигентные, с высшим образованием, с яркой интересной молодостью, выпавшей на хрущевскую "оттепель". Он "был из тех блестящих студентов, кто ходил на вечера поэзии и, до хрипоты споря о физиках и лириках, спорил о вечном...Возможно, по прихоти природы Геннадий Голощеков (герой произведения) понимал тогда и поэзию, и живопись, и открывшееся общение людей больше, чем понимали другие, отчего и стала молодость сезоном его души"... Она ( Нинель Николаевна) в студенчестве - душа компании, заядлая театралка и путешественница, непримиримая к любому проявлению " пошлости и мещанства" - и в сорок лет стройна, подтянута, требовательна и к себе, и к окружающим, все с теми же идеалами юности, над которыми посмеиваются пришедшие на смену романтикам "оттепели" прагматики и приспособленцы эпохи "застоя"( или "специалисты", как с оттенком сарказма называет их Нинель Николаевна). Теперь Он и Она, оказавшись не у дел и постепенно сдавая позиции молодым и нахрапистым коллегам, ищут спасения в имитации жизни. Геннадий Голощеков в отглаженных брюках и белой накрахмаленной рубашке бессистемно читает древних философов, полулежа на тахте. Нинель Николаевна вяжет, сидя в углу дивана (вязание стало для нее образом жизни, своеобразным обрядом перед сном, который нельзя пропустить). Редкие попытки обоих героев вырваться из пут одиночества приносят лишь разочарование в людях и душевные травмы. Непрактичных и беззащитных в искреннем желании найти родственную душу героев пытаются банально использовать в некрасивых, вульгарных историях люди, совершенно незаслуженно не оценившие их душевных порывов (а может быть, герои не сумели повзрослеть и принять новую реальность, весьма далекую от духовных исканий "шестидесятников"). И вновь каждый из героев замыкается в себе, мечтая о единственной счастливой встрече... Третий герой повести - автор (писатель Игорь Петрович) давний знакомый, как Геннадия Павловича, так и Нинель Николаевны, время от времени навещающий их по-приятельски. Кажется, именно он сможет сосватать эти "два одиночества," ведь кто, как не Геннадий Голощеков, подходит к идеалу Нины, мечтавшей встретить умного, начитанного человека, "воспитанного и на академизме, и на первом взлете "Современника", Но... встречи, которые состоялись между героями, ни к чему так и не привели... Словно разведчики, которые долго шли друг к другу, встретились и протянули половинки опознавательного предмета (двух частей серебряной рыбки), они пытались определить: тот ли перед ним человек или подлог? Но что это: половинки одной и той же рыбки не сходятся, совпадают, но не вполне. "И вот уже не желая ни спросить, ни узнать, ни разобраться, оба встают со скамьи и быстро уходят в разные стороны"... На самом деле, герои, страдающие от одиночества, не хотят приспосабливаться к реальному человеку, с его проблемами и недостатками, дарить ему все свое время без остатка, согревать душевным теплом. Гораздо легче лелеять в душе несуществующий идеал...
Герои так и не смогли "вовремя созреть" для реальной жизни, не нашли моральных сил вынести "холод", сменивший раннюю "оттепель", и поэтому их жизнь сменилась унылым существованием. Сочувствуя героям, все-таки невольно понимаешь, что причина их одиночества - в них самих.

"Один и одна" - наш ответ чайлдфри с приветом из 60-х. Маканин писал повесть, когда термина такого конечно еще в помине не было. Но люди, у которых не сложилась семья, не родились дети - люди такие, конечно, были. У которых всё когда-то кипело, горело искрило и обещало, но - не срослось. И Маканин пишет реальную картину этого тотального одиночества, которое вросло в кости, стало частью личности - и формируя, и ломая её. Квинтэссенция одиночества.

Дальше...

Сравнение с ЧФ, конечно, просто для актуальности и остроты, упрощать не будем. Маканин - не о сознательном отказе от детей ради удовольствия и наслаждений. Он словно исследует саму природу одиночества - как так получилось, что именно эти люди отгородились от мира и все попытки выйти в него разбиваются вплоть до физического уничтожения? До грубого использования случайными знакомыми, до мерзкого адюльтера, до травли на работе, до попыток убийства и самоубийства? Насколько можно было так разломать связь с внешним миром, что он буквально вышвыривает этих одиночек при попытке вписаться и получить свою мини-порцию тепла?

В центре 2 героя - одинокие мужчина и женщина, с каждым из них по отдельности общается автор. И самый очевидный сюжет в этой истории - при помощи автора герои познакомились, прониклись, влюбились и побороли свое одиночество. Занавес. И Маканин их, конечно, знакомит. Но чуда не происходит - об этом и книга. Одинокий одинок по гораздо более сложным и глубоким причинам, чем НЕнахождение в его пространстве других одиноких людей. Герои не просто одинокие. Они - лишние. И друг другу и самим себе. Никакие. Им нечего этому миру предложить.

Книга странным образом рваная - время перемолото, сюжетные линии перекручены. Но не ради интриги или остроты. Ведь при этом повесть - текучая, спокойная, как долгий одинокий вечер с вязанием - вроде и однообразно, муторно -но втягиваешься и щелкаешь, щелкаешь спицами а потом смотришь - красиво ведь получается. Все приходит к какой-то странной, своеобразной - но гармонии, а иначе нет смысла. Как жить этим людям, если не найти какой-то смысл, не примириться с несостоявшимся. Понять, простить.

Это герой говорит единственному человеку, с которым хоть как-то общается. Здесь и понимание, и упрек. Быть таким или такой, быть одиночкой - в какой степени собственный выбор, а в какой- ответственность тех, кто вокруг? Обоюдный процесс. Ненужным мы также не нужны.

Жизнь двоих, мучающихся от своих одиночеств, но не расстающихся с ним при удачных шансах на пару, обоим в многолетних отношениях “труд быть и труд не быть”, среди людей тоскливо, натужно. Им тщетно пыталась помочь пара приятелей, с которыми и дружбы-то нет: “Просто так проведал, ведь человек”.
Одинокий герой соотносит человеческое сообщество с пчелиным роем. Вместо жизни – книги и разговоры и мечты о ней. Но иногда настолько требуется почувствовать себя в рое, что, покупая, ненужные продукты, осознаёт, что он в магазине ради очереди в кассу, чтобы бок о бок с людьми, и после оплаты снова берёт что-то и встаёт в её хвост.
Из страха перед одинокой старостью оба подумывают найти кого-то из чуждого окружения, пускаются в несвойственный образ жизни – рестораны, случайные манекенщицы, пытаются обрести опыт, которого не дала юность, но в за-сорок бесшабашность не учит, губит и расщепляет.

Два старых разнополых эгоиста с непомерной гордыней и снобизмом не находят себе в пару понимающих душ... Они такие одинаковые, однако не пара. Почему? - разводит руками автор. Да все просто - оба не любят людей, прячутся от них за своими "трепетной поэтичностью" и "интеллигентностью".
Бесконечные повторы, варианты событий - такие же неинтересные и банальные как само повествование. Книга плоская и унылая. Из этого мог получиться неплохой рассказ - люди роя, две стершиеся рыбки разведчиков хорошо уместились бы и на двадцати страницах, не утомляя своими повторными и многократными появлениями