Злая мудрость

Хваля, всегда хвалишь самого себя, порицая - всегда порицаешь другого.

В старании /не/ познать самих себя обыкновенные люди выказывают больше тонкости и /хитрости/, чем утонченнейшие мыслители в их противоположно старании — /познать/ себя.

Кто не оплодотворяет нас, делается нам явно безразличным. Но тот, кого оплодотворяем мы, отнюдь не становится тем самым для нас любимым.

В каждом сношении людей речь идет только о беременности.

Люди, недоверчивые в отношении самих себя, больше хотят быть любимыми, нежели любить, дабы однажды, хотя бы на мгновение, суметь поверить в самих себя.

Гордость внушает злополучно влюбленному, что возлюбленная его нисколько не заслуживает того, чтобы быть любимой им. Но более высокая гордость говорит ему: "Никто не заслуживает того, чтобы быть любимым, — ты лишь недостаточно любишь ее!"

Наиболее вразумительным в языке является не слово, а тон, сила, модуляция, темп, с которыми проговаривается ряд слов, — короче, музыка за словами, страсть за этой музыкой, личность за этой страстью: стало быть, все то, что не может быть написано.

Существует гораздо больше языков, чем думают, и человек выдает себя гораздо чаще, чем ему хотелось бы. Что только не обладает речью? — Но слушателей всегда бывает меньше, так что человек как бы выбалтывает свои признания в пустое пространство: он расточает свои «истины», подобно солнцу, расточающему свой свет. — Ну разве не досадно, что у пустого пространства нет ушей?

Домогание есть счастье; удовлетворение, переживаемое как счастье, есть лишь последний момент домогания. Счастье — быть сплошным желанием и вместо исполнения — все новым желанием.

Стремление к величию выдает с головой: кто обладает величием, тот стремиться к доброте.

Дать своему аффекту имя -- значит уже сделать шаг за пределы аффекта. Глубочайшая любовь, например, не умеет назвать себя и, вероятно, задается вопросом: "не есть ли я ненависть?".

Лишь теперь я одинок: я жаждал людей, я домогался людей -- а находил всегда лишь /себя самого/ -- и больше не жажду себя.

Правдивый человек в конце концов приходит к пониманию, что он всегда лжет.

Моральные люди испытывают самодовольство при угрызениях совести

Плохо! Время для брака приходит раньше времени любви, если считать эту последнюю доказательством зрелости у мужчины и женщины.

«Почему приходится постоянно ненавидеть то, что приходится любить? Не есть ли любовь величайшая из мук?» Здесь человеку приходится стать выше себя.

Женщина и гений не трудятся. Женщина была до сих пор величайшей роскошью человечества. Но во все те мгновения, когда мы наслаждаемся собой, мы не трудимся. Труд — только средство, ведущее к этим минутам.

Когда страсть проходит, она оставляет после себя тёмную тоску по себе и, даже исчезая, бросает свой соблазнительный взор. Очевидно, нам доставляло особое удовольствие терпеть удары её бича. Более умеренные чувства кажутся по сравнению с ней безвкусными; по-видимому, бурное страдание все же предпочительнее вялого удовольствия.