Большая собака

Лидочка отгоняет от себя глупые мысли и даже немного саркастично шутит с собой. Восемнадцатилетний цинизм так нелеп, мосласт и наивен, как хорошенький щенок. Конечно, со временем, особенно если попадётся грамотный персональный тренер, цинизм окрепнет, нарастит мышечную массу пропорциональных объёмов в нужных местах, подсушит лишний жирок беззащитности, где дОлжно, подкачает защитную крепкую броню размера не меньше третьего – и нате, любуйтесь идеальной успешной самостоятельной взрослой женщиной, опасной, как натренированная служебная собака. Взрослые женщины умеют подавлять иррациональные импульсы. Взрослые женщины не поддаются глупым необоснованным волнениям и пустой тревоге. Взрослые женщины не несутся сломя голову в далёкий не свой район лишь из-за ощущения. Взрослым женщинам нужны факты. Взрослые женщины в состоянии исполнять собственные, вовремя и по делу данные себе команды! И Лидочка уже достаточно взрослая для того, чтобы анализировать рацио и не вступать в ненужные отношения с эмоцио. И мир услужливо прогибается под Лидочкину начинающуюся взрослость неоспоримым взрослым рациональным фактом.

«Это какое-то странное состояние – «бессознательное», – думается Лидочке. – Оно не живое, не мёртвое и не спящее. Оно похоже на состояние медуз, выброшенных прибоем. Не движется, не начинается, не кончается, а… колышется. Вокруг море, солнце, визг малышни, а состоянию медуз всё равно. Они бессознательно колышутся. Отбросит кто-то в песок – и куски прозрачного студня съёжатся, порвутся в сморщенные клочья, «ужарятся» на солнце. Возьмёшь за купол ладошкой, опустишь в волну – болтается в прибое. А что там с ней, в прибое, после бессознания?..»

«А потом оказалось, что люди не умирают каждый день, а просто спят. Было даже как-то обидно. Потому что если ты рождаешься и умираешь каждый день, то времени у тебя – полная бесконечность. Когда уже начинаешь просто спать, то оно, время, превращается в графы дневника, в календарь, где красным отмечены выходные и праздники. И сразу уменьшается под этими присвоенными значениями. Время пугается интервальности и съёживается, как облитый крутым кипятком целлофан, и куда-то девается, как свежие красивые живые грибы тоже деваются куда-то, будучи вывалены на раскалённую сковородку. Бабушка говорит, что они ужариваются. Теряют воду. Вот так и время ужаривается, теряет воду, и этих самых «вод времени», вычитанных из того романа «Китайская философия», что валяется у деда на столе, тебе всё время не хватает, чтобы напиться. Ты глотаешь и глотаешь время, а жажда остаётся. Естественно, ты же пьёшь уже ужаренное, потерявшее воду сухое время».

Да и времени сейчас меньше. Вернее, время внезапно стало конечно. Если в пять лет, просыпаясь рано-рано, Лидочка знает, что перед ней расстилается такая чистая, свежая, пустая, бескрайняя вечность, течением дня заполняющаяся пережитым, что наверняка к вечеру она, Лидочка, будет такой древней старухой, что лечь и умереть совсем не страшно и даже нужно. Куда уж больше? Больше в неё не помещается! – Представляешь? Бабочки живут всего один только день! – говорит ей мама. Лидочка очень хорошо представляет и не понимает, почему мама расстраивается, что бабочки живут «всего один только день». Скажет тоже, «всего». Это не «всего один только день». ЭТО ВСЁ – один только день. Как мама не чувствует? На самом деле все живут всё один только день, а потом умирают. А на следующий день снова рождаются. Просто так, без причины. И умирают без причины, просто пережив всё отмеренное неизмеримое. И рождаются без причины с предощущением всего. Просто, пока время ещё не становится конечным, помнят после утреннего рождения, что было перед вечерней смертью.