The Bridge

Просто я сейчас, видите ли, нахожусь под мощнейшим прессингом (точно сиська в тигриных клыках // точно писька в железных тисках).

И в его душе как-то уживались юношеская неуемность и старческое стремление выполнить самое важное, пока еще есть шанс. Ему было тридцать шесть, но он себе казался то вдвое моложе, то вдвое старше.

Предположим, что мир сошел с ума, но разве это повод пропустить завтрак?

...у человека бывают утренние вид и самочувствие, а бывают вечерние.

...можно пока не напрягать фарш, который тебе заменяет мозги.

Шум суетливой толпы, беспрестанное шипение и лязг, скрежет и топот перекрываются воем клаксонов и гудками поездов с нижнего уровня, напоминающими вопли грешников из механизированной преисподней;

Бороться тут бесполезно, это все равно что месить кулаками туман.

Вы, кстати, в курсе, что только в этой секции ухитрились потерять целую библиотеку? Потерять! Библиотеку! Ничего, а? Как это вообще можно — целую библиотеку потерять?

Маленький пластиковый обруч с моим именем. Странное это ощущение, когда его нет на запястье. Оказывается, я уже успел к нему привыкнуть. И теперь словно голый.

Интересно, вспомнил ли кто-нибудь из пассажиров старый обычай, бросил ли монетку из окна уютного, теплого купе? Послал ли свою маленькую тщетную надежду кувыркаться в безразличных водах холодного Ферта?

«Если бы мою жизнь экранизировали, — размышлял он, — я б вот сейчас, в этот самый миг, и закончил картину. Вот на этой блаженной улыбке в пустой комнате. Человек на стремянке. Улучшение, украшение, обновление. Снято. Конец фильма».

Нет у меня, блин, никакого морального права жаловаться на судьбу, она давно меня балует, но будь я проклят, если сейчас готов так вот все бросить.

Ты ей не принадлежишь, и она тебе не принадлежит, но каждый из вас — часть другого. Если сейчас она встанет и уйдет, и уже не вернется, и вы не увидитесь до конца своих дней, и ты проживешь еще полсотни заурядных лет, то и тогда на смертном одре ты будешь осознавать, что она — часть тебя.
Вы с ней оставили друг на друге свои отметины, помогли друг другу формироваться. Наделили друг друга отличительными черточками — неизгладимыми, что бы ни случилось.

Я лежу. Я мелок, я на мели, я мелко дышу, но пытаюсь думать глубоко.

Послушайте, но ведь никто не застрахован от ошибки. Разве из этого следует, что теперь меня надо… Тьфу, на фиг, забыли. Ладно, я был не прав: виноват так виноват. Грешны, каемся. Прикажете кровью искупать?

— Я тебе не верю.
— Поверишь.
— С какой стати?
— С такой, что я — машина, а машинам ты доверяешь. Понимаешь их, и они тебя не пугают, даже восхищают. С людьми у тебя совсем не так.