Мы. Рассказы

Рёбра - железные прутья, тесно... Когда она говорит - лицо у ней как быстрое, сверкающее колесо: не разглядеть отдельных спиц.

капнула в меня чернильной этакой улыбочкой

При расставании я два... нет, буду точен, три раза поцеловал чудесные, синие, не испорченные ни одним облачком, глаза.

я мечтал формулами.

Сны - это серьезная психическая болезнь.

Что же, значит, эта нелепая «душа» — так же реальна, как моя юнифа, как мои сапоги — хотя я их и не вижу сейчас (они за зеркальной дверью шкафа)? И если сапоги не болезнь — почему же «душа» болезнь?

-Ну, как вам это нравится, а? Что за бред!
И это "бред" - у нее такое убежденное, негнущееся, что я спросил себя: "Не бред ли в самом деле все это, что творится со мною и вокруг меня за последнее время?".

Это не ваша вина - вы больны. Имя этой болезни:

фантазия.

Это - червь, который выгрызает черные морщины на лбу. Это - лихорадка, которая гонит вас бежать все дальше...

На меня эта женщина дейсвовала так же неприятно, как случайно затесавшийся в уравнение неразложимый иррациональный член.

На меня эта женщина дейсвовала так же неприятно, как случайно затесавшийся в уравнение неразложимый иррациональный член.

Хотелось зачеркнуть все это – потому что это выходит из пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда именно такие колебания служат предвестником —

лакированные смехом глаза

Знание, абсолютное уверенное в том, что оно безошибочно, - это вера. И вот - Я - перед зеркалом. И в первый раз в жизни - именно так, первый раз в жизни - вижу себя ясно, отчетливо, сознательно - с изумлением вижу себя, как кого-то "его".

Я лично не вижу в цветах ничего красивого - как и во всем, что принадлежит к дикому миру, давно изгнанному зa Зеленую Стену. Красиво только разумное и полезное: машины, сапоги, формулы, пища и проч.

Если бы вам сказали: ваша тень видит вас, все время видит. Понимаете? И вот вдруг – у вас странное ощущение: руки – посторонние, мешают, и я ловлю себя на том, что нелепо, не в такт шагам, размахиваю руками. Или вдруг – непременно оглянуться, а оглянуться нельзя, ни за что, шея – закована. И я бегу, бегу все быстрее и спиною чувствую: быстрее за мною тень, и от нее – никуда, никуда...

Я - один. Вечер. Лёгкий туман. Небо задёрнуто молочно-золотистой тканью, если бы знать: что там - выше? И если бы знать: кто - я, какой - я?

На один час - в пещере весна; на один час - скидывались звериные шкуры, когти, клыки, и сквозь обледеневшую мозговую корку пробивались зеленые стебельки - мысли.

…любить – нужно беспощадно, да, беспощадно.

Древние знали, что там их величайший, скучающий скептик – Бог. Мы знаем, что там хрустально синее, голое, непристойное ничто.

А сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий на адском огне всех непокорных, - разве Он не палач? И разве сожжённых христианами на кострах меньше, чем сожжённых христиан? А всё-таки - поймите это, всё-таки этого Бога веками славили как Бога любви. Абсурд? Нет, наоборот, написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человечества.