Памятник крестоносцу

«Вы говорите, что наша обязанность — душить. А я считаю, что наша обязанность — поощрять и поддерживать. Бог мой, мы же не полисмены! Почему мы должны убивать все молодое и смелое в искусстве? Все оригинальные художники прошлого столетия пали жертвой такого убийства. Курбе и Делакруа — оба получили удар ножом в спину, в то время как Барбизонская школа изготавливала свой традиционный хлам и восхвалялась до небес. Насмешки и оскорбления преследовали импрессионистов. Сезанна называли бездарным маляром, деревенщиной, Ван-Гога — психопатом, Гогена — недопеченным любителем, от чьих работ будто бы несет дохлой крысой. „Диких“ освистали. Брака поносили, Сера и Редона объявили сумасшедшими. Вы все это можете проверить, это написано черным по белому. Всегда находился какой-нибудь чертов поклонник отживших традиций, который считал талантливую работу выпадом против себя лично, оскорблением, подрывом основ и, снедаемый завистью, выступал против нее с усмешечкой на устах и камнем за пазухой. Но, несмотря на это, творения этих художников живут, а человека с усмешечкой никто даже и не помнит.

1. Он ненавидел жизнь, которую вёл с тех пор, как поселился в Доме благодати (обходы прихожан, занятия по изучению библии, клуб), хоть и старался внести во всё, что делал, какую-то свою, живую струю, ненавидел вечное лицемерие тепло одетых и сытых святых отцов (к которым принадлежал и сам), стремящихся баснями накормить сырых и голодных.

2. Мы ведём здесь жизнь отшельников, вдали от женской красоты и блеска мимолётной славы, ради создания шедевров, которые получают признание через тысячу лет после нашей смерти.

3. То, что он разнёс в пух и прах мою работу, было величайшей похвалой, какую он только мог меня наградить.

4. Мадам видела, что она не существует для него как женщина, что, быть может, женщины вообще не существуют для него. Он, казалось, был так же невинен, как тот молодой кюре, который одно время служил у них в приходе. Она обожала молодого кюре издали и мечтала о нём по ночам, лёжа в постели со своим бакалейщиком, который, утолив плотский голод и похлопав её по неотзывчивым ягодицам, весьма немузыкально храпел рядом. Но то влечение было мимолётной мечтой, невесомой, как прикосновение крыла бабочки, по сравнению с этим неукротимым желанием, которое кипело у неё в крови, жгло её так, что ей хотелось схватить Стефена в объятия и задушить поцелуями. Она была слепа и не видела отчаянного комизма своего положения.

5. Я не разбираюсь в картинах, только в людях.

6. Почему так упорно, так неудержимо влекло его к ней? Он старался проанализировать своё чувство. Что он, в сущности, знает о ней? Да почти ничего. Разве только то, что она банальна, груба, чрезвычайно упряма и примитивна, совершенно лишена воображения и абсолютно бессердечна. Сущее ничтожество. Он ясно видел все её недостатки, но, как ни странно, это нисколько не уменьшало его влечения к ней. Чувство росло, невзирая на все старания Стефена подавить его.

7. Принудительная военная служба - чудовищное изобретение, одно из самых больших зол современности. Когда-то рыцари по доброе воле вступали в поединки, война была для них спортом, и ни на что другое они попросту не годились. Но никому и в голову не приходило заковать философа или поэта в латы и погнать на поле боя. Даже крестьян обычно не трогали. А теперь мы все должны быть мастерами по уничтожению себе подобных.

8. Эта жизнь, кипевшая вокруг, оказывала странное воздействие на Стефена. После подъёма и волнений, пережитых днём, он чувствовал, как им всё больше и больше овладевают уныние, неверие в себя. Так не раз случалось с ним и прежде - лицезрение красоты повергало его в пучины отчаяния.

9. Есть кое-что и похуже бедности. Унижение.

10. Он не знал, говорит она правду или нет. Вообще он был почти уверен, что физически она ему не изменяла, но ему хотелось сохранить власть и над её душой.

11. Мне не нужен успех. У меня нет на это времени. Успех, особенно успех у публики, сковывает дух. Я же могу всецело отдаться моей работе, потому что уже не жажду его.

Получить признание в официальных кругах, ежегодно выставляться в Салоне, заседать в советах и комиссиях, представлять искусством в белых перчатках на правительственных приемах - что все это могло значить для человека, который намеревался потрясти мир неслыханным шедевром? За высокомерным фасадом скрывался опустошенный человек, вынужденный подчиняться тому, другому, за которого он себя выдавал, - человек, больше достойный жалости, нежели презрения. И теперь, когда профессор с важным видом появлялся в студии, Стефен неизменно представлял его себе в конце дня: медленно сняв узкий сюртук и начищенные штиблеты на пуговицах, пошевелив затекшими пальцами, чтобы не так ныли мозоли, он садится, сгорбившись, у печки в своей роскошной мастерской и, повернувшись к незаконченному полотну "Бретонская свадьба" с содроганием думает: "Боже мой, неужели я опять должен браться за это?"