Двери восприятия. Рай и Ад

На антиподах ума мы более или менее свободны от языка, мы находимся вне системы концептуального мышления. Следовательно, наше восприятие визионерских объектов обладает всей свежестью, всей обнаженной интенсивностью опыта, который никогда не был вербализован, никогда не был ассимилирован безжизненными абстракциями.

То, что дается, окрашено; то, что складывают наши символосозидающие интеллект и фантазия, неокрашено. Таким образом, внешний мир воспринимается окрашенным. Сны, которые не даются нам, а фабрикуются личным подсознательным, в общем и целом – черно-белые. (Следует заметить, что, по опыту большинства людей, наиболее ярко окрашенные сны – это сны о пейзажах, где нет драмы, нет символических ссылок на конфликт, а есть просто презентация сознанию данного, не-человеческого факта.)

Ощущения, испытанные под воздействием мескалина или глубокого гипноза, определенно странны; но они странны с определенной регулярностью, странны согласно схеме.

Природа ума такова, что грешник, который покаялся и осуществил акт веры в высшую силу, скорее будет иметь блаженный духовидческий опыт, нежели самоудовлетворенный столп общества со своим праведным негодованием, заботами о владениях и претензиями, со своими укоренившимися привычками обвинять, презирать и проклинать. Отсюда – огромное значение, придаваемое всеми великими религиозными традициями состоянию ума в момент смерти.

То, что прочие видят только под воздействием мескалина, художник врожденно способен видеть все время. Его восприятие не ограничено тем, что полезно биологически или социально.

По самой природе, каждый воплощенный дух обречен страдать и наслаждаться в одиночестве.

Архату, отступающему от видимостей в полностью трансцендентную Нирвану, противостоит Бодхисаттва, для которого Таковость и мир случайностей едины, и для чьего безграничного сострадания каждая из этих случайностей - повод не только для преобразования глубинного понимания, но еще и для самой практической благотворительности.

Они могли сидеть или спокойно стоять, но никак не хихикать, никак не смущаться, не читать молитв или томиться по своим отсутствующим возлюбленным, не сплетничать, не смотреть завистливо на детишек других женщин, не флиртовать, не любить, не ненавидеть и не работать. При совершении любого из этих действий они, без сомнения, стали бы более интенсивно самими собой, но по этой же причине прекратили бы проявлять свои божественные сущностные Не-Я.

Ради облегчения я снова обратился к складкам брюк. "Вот как следует видеть," - еще раз повторил я. И мог бы добавить: "Вот те вещи, на которые следует смотреть". Вещи без претензий, удовлетворенные тем, что они - они сами и есть, достаточные в своей таковости, не играющие роль, не пытающиеся - безумно - быть в одиночку, в изоляции от Вселенской Формы, в
люциферианском презрении к милости Божьей.

...заставить их понять, по крайней мере, хоть немногое из подлинного значения того, что мы в своей прискорбной
имбецильности называем "просто вещами" и чем мы пренебрегаем в пользу телевидения.

Определенные лица, тем не менее, повидимому, рождаются с каким-то встроенным объездом, огибающим этот редуцирующий клапан. У иных людей такие временные объезды достигаются либо спонтанно, либо в результате намеренных "духовных упражнений", либо посредством гипноза, либо посредством наркотиков.

Что когда-то было иглой духовидческого восторга, стало теперь куском опостылевшего линолеума.

Прошлое - это не что-то закрепленное и неизменное. его факты переоткрываются каждым последующим поколением. его ценности переоцениваются в контексте вкусов и озабоченности настоящего времени.

Видения, будь они спонтанными или вызванными, никогда не являются нашей личной собственностью. Воспоминания, принадлежащие обычному "Я", не имеют в них места. То, что мы видим там, абсолютно незнакомо.

"Когда я медитирую, - пишет он, - я ощущаю в мыслях и образах, теснящихся вокруг меня, отражения личности; но кроме этого есть еще окна в душе, сквозь которые можно увидеть образы, созданные не человеческим, но божественным воображением."