Конец прекрасной эпохи

Она спускается за мной во двор
и обращает скрытый поволокой,
верней, вооруженный его взор
к звезде, математически далекой.

разлука

есть проведение прямой,
и жаждущая встречи пара
любовников — твой взгляд и мой —
к вершине перпендикуляра

поднимется, не отыскав
убежища, помимо горних
высот, до ломоты в висках;
и это ли не треугольник?

А он сказал мне: "Понимаю, как
я вам противен, но…" — что было дальше,
не так уж важно. Правда, ничего?
Как женщина, советую принять
вам эту фразу на вооруженье.

Чаек не спросишь, и нету толка
в гомоне волн. Остаются только
тучи -- но их разгоняет ветер.
Ибо у смерти всегда свидетель --
он же и жертва. И к этой новой
роли двойной ты была готовой.

Равенство, брат, исключает братство.

Вещи больше, чем их оценки

Время создано смертью.

Вещь можно грохнуть, сжечь,
распотрошить, сломать.
Бросить. При этом вещь
не крикнет: «Ебена мать!»

Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

Из всех щедрот, что выделила бездна,
лишь зренье тебе служит безвозмездно,

В атомный век людей волнует больше
не вещи, а строение вещей.

Безумье дня по мозжечку стекло
в затылок, где образовало лужу.
Чуть шевельнись - и ощутит нутро,
как некто в ледяную эту жижу
обмакивает острое перо
и медленно выводит "ненавижу"

В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.

Сумма страданий дает абсурд

Смерть - это то, что бывает с другими

Жизнь позволяет поставить "либо"

Грядущее настало, и оно переносимо

Но и звезда над морем —

что есть она как не (позволь
так молвить, чтоб высокий в этом
не узрила ты штиль) мозоль,
натертая в пространстве светом?

Как бы явь
на тьму ни налагала арест,
возьми его сейчас и вставь
в свой новый гороскоп, покамест

всевидящее око слов
не стало разбирать.

метеопрогнозы
твердят о постоянстве Н2О,
затмившем человеческие слезы.