Частный детектив. Выпуск 1

...нигде не сказано, что каждый священник – обязательно верующий. Но речь о другом. Меня интересуют происшествия, связанные с предрассудками. Откуда пошли предрассудки? Почему люди начали в них верить? Вот вам пример. Мы вспоминали легенды про вампиров. В наши дни вера в них сохранилась преимущественно па славянских землях. Согласны? Она распространилась в Европе из Венгрии между тысяча семьсот тридцатым и тысяча восемьсот тридцать пятым годами. Ну, а как в Венгрии добыли доказательства, что мертвецы могут оставлять свои могилы и летать в воздухе в виде соломенной шляпы или пуха, пока приобретут человеческий облик для нападения?

— Я прочту лекцию, — неумолимо повторил доктор Фелл, — об общей механике и развитии данной ситуации, которая известна в детективной литературе как «герметически запечатанная комната». Харрумф. Все, кто возражает, могут пропустить эту главу. Прежде всего, джентльмены, постоянно в течение сорока лет совершенствуя свой ум чтением сенсационной беллетристики, могу сказать…
— Если вы собираетесь анализировать невозможные ситуации, — прервал его Петтис, — к чему обсуждать детективную литературу?
— К тому, — напрямик ответил доктор, — что мы пребываем в детективном романе и не должны морочить читателю голову, притворяясь, будто это не так. Не станем изобретать замысловатые предлоги для обсуждения детективных историй. Давайте откровенно наслаждаться самым благородным занятием, какое только возможно для персонажей книги.

Вместо того чтобы сказать прямо, что видел или слышал тот или иной персонаж, они пытаются создать впечатление. Это все равно как если бы дворецкий, объявляющий о прибытии гостей на бал, распахнул двери зала и крикнул: «Смутно различаю сверкающий цилиндр, хотя, может быть, меня подводит зрение, и это поблескивает подставка для зонтиков!» Едва ли это удовлетворило бы его хозяина, который хотел знать, кто именно нанес ему визит. Ужас перестает быть ужасом, если его нужно разгадывать, как алгебраическую задачу. Печально, когда человек слышит шутку в субботу вечером и внезапно разражается хохотом в церкви на следующее утро. Но куда прискорбнее, если человек субботним вечером читает историю о призраках, а через две недели внезапно щелкает пальцами и сознает, что ему следовало испугаться.

— Хорошо, — произнес О’Рурк, сдвинув шляпу набок. — Я приведу вам пример умопомрачительного трюка с исчезновением. Не забывайте, что эта иллюзия предназначена для сцены. Все очень замысловато. Однако при желании можно попробовать провернуть такое и в уличном театре — без люков, без канатов и любого другого реквизита. Просто на клочке земли. Итак. К публике на прекрасной белой лошади выезжает иллюзионист в прекрасной синей форме. Выходит его команда помощников, все в белых костюмах — с цирковой экспрессивностью. Они сразу же формируют круг, потом два помощника расправляют огромный веер, который на секунду скрывает всадника. Потом веер бросают зрителям, чтобы те убедились, что он самый обыкновенный. А человек на лошади уже исчез. Исчез прямо посреди площадки в десять акров. Хей-хоп!

— И как он в этом случае выбрался? — поинтересовался доктор Фелл.

— Очень просто! Всадник так и остался на площадке, просто вы его не видите. А не видите вы его потому, что синяя форма была бумажной и надетой на белую. Он спрыгнул с лошади и присоединился к команде помощников в белом. Суть в том, что в самом начале никто не потрудился посчитать, сколько всего вышло помощников, и когда они расходятся, никто уже не обращает внимания. На этом и строится большинство трюков. Вы либо смотрите на что-то и не видите, либо вы готовы поклясться, что увидели нечто, чего на самом деле нет. Алле-гоп! Бом! Вот вам и лучшее шоу на свете!

Почему мы испытываем неоднозначные чувства, когда узнаем разгадку запертой комнаты? А испытываем мы их совсем не потому, что удивлены, а потому, что в самой глубине души мы разочарованы. <...> Когда мы сталкиваемся с иллюзиями в детективной истории, мы называем происходящее невероятным. Когда мы сталкиваемся с ними в реальной жизни и фокусник заставляет нас поверить в них, объяснение впоследствии только разочаровывает. Причина этого разочарования в обоих случаях одна — наши завышенные ожидания.

Понимаете, их воздействие настолько волшебно, что нам кажется, будто его первопричина тоже должна быть волшебной. Когда мы осознаем, что никакого волшебства здесь нет, мы начинаем называть мастерство баловством.

Я буду говорить исключительно о личных вкусах и предпочтениях. Тут мы можем немного переделать Киплинга и сказать: «Есть девяносто шесть дорог, чтобы лабиринт убийств сложить ты мог, и любая правильна, поверь!» Однако если бы я сказал, что каждая из этих дорог для меня представляет одинаковый интерес, то тогда я был бы, как бы сказать повежливее, тем еще брехуном. Не суть. Когда я говорю, что в детективных романах нет схемы сюжета интереснее, чем запертая комната, я выражаю сугубо свое предвзятое мнение. Я предпочитаю, чтобы убийства у меня были частыми, кровавыми и гротескными. Мне нравится, когда мой сюжет наполнен яркими красками и всполохами фантазии, поскольку не могу считать историю захватывающей лишь на том основании, что она похожа на случай, произошедший на самом деле. Меня не очень интересует гудение повседневной жизни, мне гораздо интереснее прислушиваться к смешкам великого Ано или к роковым ударам колоколов церкви прихода Фенчёрч-Сен-Пол.

– ... Я хорошо знаю вашу книгу о сверхъестественном в английской литературе, доктор Фелл. Вы – широко известный человек. Мне такого никогда не достичь. И это логично. – Он задумался. – Да, это логично. Но я не совсем согласен с вами – или с доктором Джеймсом, – что в романе призрак всегда должен быть злым…
– Всегда! И чем злее, тем лучше! – воскликнул доктор Фелл. – Мне не нужны воздыхания! Мне не нужен сладкий шепот о земном рае! Мне нужна кровь! – Он посмотрел на Петтиса таким взглядом, что тот даже подумал: «Моя кровь».
– Гм… Я назову главные требования к таким романам, сэр, – продолжал далее Фелл. – Призрак должен быть злым, никогда не должен разговаривать, не должен быть прозрачным, не должен долго оставаться на одном месте, а появляться лишь на короткий миг, словно из-за угла, никогда не должен появляться там, где много света, быть академического или религиозного происхождения, иметь привкус монастырей или латинских рукописей. В наши дни существует плохая тенденция насмехаться над древними библиотеками и античными руинами и заверять, что призраки могут появляться в кондитерских лавочках или в киосках, где продают лимонад. Это называется пользоваться современными критериями. Пусть так, но попробуйте воспользоваться теми современными критериями в жизни. В наши дни люди боятся руин и кладбищ – это всем известно. Но пока кто-то пронзительно не завизжит и не потеряет сознания, увидев что-то в киоске, конечно, кроме самого напитка, можно сказать лишь, что эта теория – нелепость.
– Некоторые считают, что нелепость – это разговор о призраках в старых руинах, – заметил Петтис, подняв вверх одну бровь. – Вы верите, что в наши дни могут появиться хорошие романы о привидениях?
– Конечно, верю, – ответил доктор Фелл. – Писать их есть кому, лишь бы только писали! Дело в том, что все боятся термина «мелодрама». И если избежать или скрыть мелодрамы не удается, пишут, переворачивая все с ног на голову.

«Прошедшей ночью на Калиостро-стрит найден убитым Пьер Флей – колдун и фокусник, французский подданный. В течение нескольких последних месяцев Пьер Флей выступал в мюзик-холле на Комершиал-роуд, а две недели назад нанял помещение на Калиостро-стрит. Прошлым вечером около половины одиннадцатого он был смертельно ранен при обстоятельствах, свидетельствующих о том, что колдуна убил колдун. Убийцу никто не видел, никаких следов он не оставил. Три свидетеля клянутся, что четко слыхали слова: „Вторая пуля – для тебя!“

– В этом вся Розетта, – усмехнулся Менген. – Она убежденная феминистка. Она…– Хе-хе-хе, – рассмеялся доктор Фелл. – Теперь я припоминаю. Она, может, и феминистка, мой друг, но допускает при этом удивительные ляпсусы. Помню, та дискуссия закончилась такой ужасной дракой, какой я на собраниях пацифистов еще никогда не видел. Вы были на стороне тех, кто стоял за женские права и против тирании мужчин. Так-так. Вы сидели очень бледная, серьезная и торжественная до тех пор, пока ваш собственный взгляд сходился с тем, что вы слышали. Говорилось о вещах, которые вызывают большое уважение, но вид вы имели недовольный. Пока одна неказистая женщина минут двадцать рассказывала о том, что необходимо женщине для идеальной счастливой жизни, ваше неудовольствие нарастало. Потом, когда пришла ваша очередь высказаться, вы своим звонким, серебристым голосом заявили, что для идеальной счастливой жизни женщине необходимо меньше разговоров, а больше копуляций.

– И есть доказательства? – спросил Бернаби.
– Иногда во время эксгумации на церковных кладбищах находили трупы исковерканные, с кровью на лице и руках. Вот вам и доказательство. А почему бы и нет? – пожал плечами Гримо. – В те годы свирепствовала чума. Представьте себе бедняг, которых похоронили живыми, думая, что они мертвые. Представьте, как они пытались выбраться из гроба, пока на самом деле не умирали. Теперь вы понимаете, джентльмены, что я имею в виду, когда говорю про настоящие происшествия, а не про предрассудки. Именно они меня и интересуют.