Беда заключалась в том, что Викторов в те недели питался только овощами. Очищал организм от мясной скверны. Костя Загорский проходил "сыроядский" этап в своей биографии, то есть ел только сырые овощи. Но всех перещеголял Антипенко, который голодал "по Брегту".
К девяти я поднимался на крутую гору, цвела глициния, пахло морем, утром было прохладно, и подъем не казался трудным.
Мы садились работать.
На столе стоял поднос с морковкой, салатом и редиской. Работали мы до трех, и желающие грызли морковку. К трем часам, когда кончали это занятие, я доходил до точки.
Попрощавшись, Загорский с Ричардом шли соображать себе скромную растительную пищу, а Антипенко брал большую бутыль, чтобы купить на набережной в аптеке дистиллированной воды - единственное, что ему разрешил употреблять Брегг. Мы спускались до набережной минут десять - пятнадцать, и весь этот путь Саша рассказывал мне о работе своих внутренних органов голодающих эти проблемы живо волнуют.
Пока мы брели вниз, я узнавал последние сводки с поля боя: и цвет испражнений, и оттенки мочи, и состояние ишаков - все волновало этот мощный ум!

И там, где Стругацких не могли разоблачить и потоптать, в ход шла клевета и низкая сплетня, например, обвинение в том, что они "навели" чекистов на дом Ефремова после его смерти и стали инициаторами обыска в квартире Ивана Антоновича. Кстати, уже в наши дни стало известно, что Ефремова много лет числили в английских шпионах и "пасли" совершенно официально. Я помню, как мне "достоверно" рассказывали солидные люди, что Стругацкие уже собрали чемоданы и уезжают в Израиль - и эта сплетня использовалась в качестве оружия надежного рода: "Как можно их издавать, если всем известно, что они уже предали Родину?" С годами Стругацким становилось все труднее печататься.
Из-за попыток напечатать их повести уничтожили журналы "Ангара" и "Байкал". Но эффект, как и положено в нашей стране, был обратным. Сколько мне приходилось видеть машинописных копий их произведений!

Мое поколение фантастов я бы назвал вторым после "Стругацкого призыва". Мы опоздали всего на пять - семь лет, но первые наши рассказы были напечатаны к концу шестидесятых годов, то есть на закате оттепели. А вскоре по нам ударила волна репрессий "мягкого типа". Или ты будешь писать как положено, или не будешь печататься.
Мы были менее талантливы, чем Стругацкие, но печататься хотелось так же, и ттоэтому поколение искало паллиатива.
Мы не замахивались на мировые проблемы и судьбы цивилизации. Но при том никто из нас не воспевал коммунистические идеалы. Жили в своих экологических нишах, но не подличали. Биленкин и Михайлов осваивали космос и искали там ответы на свои вопросы. Парнов с Емцевым большей частью ограничивали себя миром науки. Роман Подольный иронично шутил, Ларионова, Мирер и Шефнер решали моральные проблемы... Конечно, я упрощаю - все писатели второго поколения были сложнее, чем можно сказать в одной фразе. Но при том локальнее, чем их предшественники.

Русская фантастика всегда рассказывала о земных и близких проблемах. Она жила в традициях Гоголя и Булгакова. Потому и Булгакова не печатали, и Стругацкие были отвратительны власти.
Действительность оказалась куда удивительнее и более непредсказуемой, чем фантастика. Талант, способный осознать этот процесс, еще не пришел. Вряд ли можно ждать решающего прорыва от уже написавших свое фантастов. Будущие Стругацкие и, может, даже Булгаков не востребованы, ибо пока не требуются.
Поэтому таланты крупные, подобно Пелевину, уходят на боковые дороги постмодернизма или чепуховины.
Происходит торможение, потому что иные таланты поглощает коммерческая литература. Писать "под американцев", "под Толкина", "под кого-то еще" стараются люди молодые, некоторые даже небесталанные. Идут на это ради заработка и способные писатели старшего поколения.
Можно заработать пока больше на "крутой" литературе, но у меня есть ощущение, что маятник общественного вкуса, который резко качнулся к масс-культуре, сейчас пошел обратно.

Мама в старости болела, плохо двигалась, потому что сломала шейку бедра, и мучилась от того, что из хозяйки собственного дома, открытого для друзей и знакомых, она превратилась в старуху, приживалку в доме не очень любимого зятя. Она этого не хотела, но объективно была неправа, так как ситуация была безвыходной. Когда мама обезножела, оставлять ее без ухода было нельзя, а мы тогда лишь навещали ее, постоянно с ней никто не жил. Вот и пришлось Наташке сменяться с мамой в одну квартиру.
А я ведь всегда спешил. Приезжал к маме, выводил ее гулять, устраивал в дом отдыха и разок-другой за месяц умудрялся ее навестить. Мое время мчалось, а мамино тянулось. Она все ждала меня и ждала. И конечно же поэтому любила меня куда больше, чем Наташку и свою внучку Юльку, не говоря уж о Наташкином муже Володе. Ведь те были под боком, всегда рядом - то суп не подогреют, то ванную займут не вовремя. Я же прибегал с букетиком цветов и тортиком. И смотрел на часы, сидя рядом с маминой кроватью и на самом деле вовсе не интересуясь ее разногласиями с Юлькой или содержанием журнала "Новый мир". Чмокал маму в щечку и мчался дальше. С чувством выполненного долга.