Люди в голом

Родители не поощряли моей дружбы с Безенцовым. Они, видимо, подозревали, что его мнение для меня гораздо важнее их собственного.
— Безенцев этот, я погляжу, твой духовный вождь, — иронически говорил папа.
Выражение «духовный вождь» мне очень нравилось. Я его тогда часто повторял.
— А кто у тебя духовный вождь? — спросил я однажды папу.
— Иммануил Кант, — коротко бросил папа, и больше с подобными вопросами я к нему не приставал.

История поучительная. Видимо, если ты хочешь преуспеть, если не хочешь, чтоб тебя съели, если хочешь джентльменом удачи добраться до золотого шлема и не попасть в тюрьму, не будь стеллеровой коровой, наивной и доброй. Иначе по твою душу обязательно придет некий Попов.

Пусть жизнь течет своим чередом и непредсказуемо самовозрастает. Людям это нравится. Они ведь любят читать, смотреть, слушать, но только не жить.

И еще... Помните, дорогие мои, занавес поднимается не только на сцене. Он поднимается внутри нас самих.

Старики и дети бывают очень похожи. Например, и тем и другим требуются игрушки. Разница лишь в том, что дети играют пластмассовыми игрушками, а старики ничего такого позволить себе не могут. Иначе их отправят в дом для маразматиков. Но играть все равно хочется.

Это было любимое выражение моего отца, и сколько я себя помню, он всегда по любому поводу произносил его в мой адрес. Что бы я ни делал: обедал, завтракал, готовил уроки, убирал на своем столе, играл на рояле, покупал в магазине продукты – я всегда, в его представлении, “ковырялся, как жук в навозе”.

– Удобно вот так, без приглашения? – допытывался я уже в третий раз, когда мы шли по набережной канала Грибоедова, приближаясь к дому, где жил Арчи.

Стоял шумный питерский летний вечер. Было душно и пыльно. Из подворотен струился запах невывезенных помоек, настолько неприятный, что я, помню, невольно поразился, какие все-таки у человеческой жизнедеятельности бывают странные последствия.

Видимо, либеральные реформы и последовавший за ними период стабильности окончательно закрепили авторитет России как страны, способной предложить миру исключительно только самые полезные вещи: нефть, газ и девочек.

Шли годы. Страна менялась, молодела. Я же, напротив, старел, мерз на холодных питерских улицах и в едва отапливаемых аудиториях, часто простужался. И все потому, что плохо одевался. Одежда мне нравилась. Точнее, идея одежды. Но выбирать саму одежду я так и не научился. На зиму я обычно покупал то, что носят весной. Осенью по рассеянности продолжал носить летнюю одежду. К тому же у меня, как утверждал мой друг, философ Погребняк, совершенно не было никакого вкуса в выборе одежды.