Цитаты из книги Крестный отец

[...] общество на каждом шагу наносит тебе оскорбления и надо терпеть, утешась сознанием, что, если держаться начеку, всегда наступает время, когда самый маленький человек может отомстить тому, на чьей стороне сила. ... Дружба - это все. Дружба превыше таланта. Сильнее любого правительства. Дружба значит лишь немногим меньше, чем семья. Никогда это не забывай. ... Один законник с портфелем в руках награбит больше, чем сто невежд - с автоматами. ... Никогда не сердись. Никогда не угрожай, заставь человека здраво рассуждать. [...] Угрозы дон считал глупейшим из всех способов выдать себя, необузданную и слепую гневливость - опаснейшей блажью. [...] из всех жизненных ситуаций самая выигрышная - когда враг преувеличивает твои недостатки; лучше этого может быть лишь такая, когда друг недооценивает твои достоинства. ... Подобно многим великим властителям, основоположникам законов, чьи имена вошли в историю, дон Корлеоне решил, что мир и порядок невозможны, покуда число суверенных держав не будет сведено до минимума, поддающегося управлению. ... Тому, кто не раззевает рот, кто действует с умом, в военное время легче нажить состояние. Только для этого необходимо, чтобы, пока за крепостными стенами бушует война, внутри царил мир. ... Ничто так не способствует укрощению страстей и торжеству чистого разума как атмосфера денег. ... Месть - это блюдо, которое вкусней всего, когда остынет. ... Людям, которых любишь, говорить "нет" нельзя - во всяком случае, часто. В этом весь секрет. Когда же все-таки приходится, то твое "нет" должно прозвучать как "да". Или добейся, чтобы они тебе сами сказали это "нет". И не жалей на это времени и усилий.

Слоган к фильму "Крестный отец" - «Настоящая сила не может быть дана, она может быть взята...»

Дон Вито Корлеоне был человеком, которого все приходили просить о помощи и от которого никто не уходил разочарованным. Он никогда не давал пустых обещаний, и никогда не отказывал под трусливым предлогом, что не может бороться с сильными мира сего. Неважно было, способен ли ты должным образом отблагодарить его за услугу. Требовалось лишь одно: чтобы ты сам, лично, заявил, что ты его друг. И тогда не имеет значения, беден или богат проситель: дон Корлеоне безоговорочно встает на защиту его интересов. Вознаграждение? Дружба, почетная приставка к имени — «дон». Подарки? Символические, для выражения чувства уважения: галлон домашнего вина или корзина поперченных пицц, испеченных специально к Рождеству. Подобные подарки показывают, что ты должник дона и что он имеет право в любую минуту прийти к тебе и потребовать погашения долга оказанием какой-либо услуги. Всех — бедных и богатых, сильных и слабых — дон Корлеоне принимает с одинаковым почетом. Он никого не обижает. Таков уж его характер.

Он давно понял, что общество часто наносит обиды, которые надо уметь стерпеть, потому что в этом мире беднейший из беднейших способен однажды открыть глаза и отомстить сильнейшему из сильнейших.

Он умел извлечь выгоду из любого дела, и это было то самое, что привело дона к вершине его величия.

Дон всегда учил его, что если человека считают щедрым, он должен неизменно показывать свою щедрость. Как лестно должно быть для Антони Копола сознание того, что такой великий человек, как дон, одолжил деньги у другого, чтобы дать их ему, Антони Копола знал, что дон — миллионер, но сколько миллионеров пойдут на то, чтобы оказаться в столь неловком положении?

Дон принял Брази, как принимает король своего подчиненного, оказавшего ему услугу громадной важности: не слишком приближая к себе, и в то же время с королевскими почестями. Каждым движением, каждым словом дон давал понять Луке, насколько тот ценим. Не было даже намека на удивление тем фактом, что Лука преподнес подарок лично ему. Он понял.

— А почему вы его не усыновили? Майкл засмеялся: — Отец сказал, что будет неуважением к родителям Тома, если он сменит фамилию.

Если я могу ей чем-нибудь помочь, только скажи, и я все сделаю. Ведь моя жена — ее крестная. Я никогда не забывал этой оказанной нам чести.

— Я могу остаться с тобой наедине? Дон Корлеоне отрицательно покачал головой: — Я жизнь свою доверяю этим людям. Оба они — моя правая рука. Я не могу обидеть их таким недоверием. — Мы с тобой знакомы много лет, — сказал он могильщику. — До сегодняшнего дня ты ни разу не приходил ко мне за советом или помощью. Я не могу припомнить, когда в последний раз ты пригласил меня к себе на кофе. А ведь моя жена — крестная твоей единственной дочери. Давай будем откровенны. Ты отклонил мою дружбу. Боялся быть моим должником. Бонасера промямлил: — Я не хотел навлечь на себя беду. — .... Ты не нуждался в доне Корлеоне. Очень хорошо. Я оскорблен в своих лучших чувствах и я не намерен просто так дарить свою дружбу людям. Дон выдержал паузу и насмешливо-презрительно улыбнулся Бонасера: — Теперь ты приходишь ко мне и говоришь: «Дон Корлеоне, сотвори суд справедливости». И даже в этой твоей просьбе не чувствуется уважения ко мне. Ты не предлагаешь мне своей дружбы. Ты входишь в мой дом в день свадьбы моей дочери и говоришь (дон изменил голос, подражая Бонасера): «Я заплачу тебе, сколько ты запросишь». Нет-нет, я не обиделся, но разве дал я тебе повод относиться ко мне с таким неуважением?

Много лет назад, когда ты нуждался в деньгах, ты пошел в банк и заплатил разрушительные проценты, словно нищий стоял ты со шляпой в руках, а они обнюхивали тебя со всех сторон и совали носы в твой зад, чтобы выяснить, сможешь ли ты возвратить им долг. — Дон остановился, голос его стал жестче. — А приди ты ко мне, мой кошелек стал бы твоим. Приди ты ко мне за справедливостью, мерзавцы, которые изничтожили твою дочь, плакали бы сегодня горькими слезами. Если бы по какой-то непонятной причине столь честный и порядочный человек, как ты, нажил бы себе врагов, они стали бы моими врагами. — Дон поднял руку и показал пальцем на Бонасера. — И тогда, поверь мне, они боялись бы тебя. Бонасера наклонил голову и невнятно произнес: — Будь другом. Я принимаю.

Однажды, причем может случиться, что этот день никогда не наступит, я приду к тебе и попрошу оказать мне ответную услугу. До того дня считай это подарком от моей жены, крестной твоей дочери.

— Прошло два года. Он, наверное, попал в беду и нуждается в твоей помощи. — А к кому же он должен прийти, если не к своему крестному? — спросил дон Корлеоне.

— Прежде всего ты должен быть мужчиной. — Неожиданно его лицо перекосила гримаса гнева, и он закричал. — Мужчиной! — Я не советую тебе снова жениться на Джинни. Делай, что хочешь. Но плохой отец никогда не будет настоящим мужчиной. А чтобы ты мог быть хорошим отцом для своих детей, их мать должна принять тебя. Кто сказал, что ты не можешь видеть их каждый день? Кто сказал, что ты не можешь жить с ними в одном доме? Кто сказал, что ты не можешь сам распоряжаться своей жизнью? Джонни Фонтена засмеялся. — Крестный, не все женщины сделаны из того же теста, что и старые итальянки. Джинни на это не пойдет. Теперь дон явно насмехался: — А почему не пойдет? Потому что ты вел себя, как тряпка. Одной ты дал больше, чем присудил суд. Вторую не бил по лицу, потому что она снималась в фильме. Ты позволяешь женщинам диктовать себе условия, а им это не полагается. Здесь, на земле, во всяком случае. На небесах они наверняка станут святыми, а нас изжарят в аду. 

Главное — это дружба. Дружба значит больше таланта. Никогда этого не забывай. Заведи себе настоящих друзей, тебе не пришлось бы обращаться ко мне за помощью. Движением руки дон Корлеоне как бы отмахнул весь этот бред. Среди людей со здравым смыслом такой деловой вопрос всегда можно уладить. — Он деловой человек, — нежно и мягко произнес дон. — Я предложу ему сделку, от которой он отказаться не сможет.

Сенатор потратил массу времени, чтобы достать подходящую вещь. Для людей подобного сорта это поважнее цены.

Дон Корлеоне просто приставил свой автоматический пистолет ко лбу дирижера и самым серьезным тоном предупредил, что если он не подпишет, ровно через минуту его мозг окажется на документе. Лес Халли подписал.

— А тебе не кажется, что ты завидуешь своему отцу? Все, что ты рассказал о нем, говорит о том, что он помогает людям. Он наверняка очень добрый человек. — Она криво усмехнулась. — Разумеется, методы его не совсем законны.

Ты, наверное, знаешь, что исследователи Арктики оставляют под снегом запасы пищи на случай, если она им понадобится на обратном пути? То же и с добрыми делами, которые творит отец. В один прекрасный день он явится к каждому из этих людей и потребует возвращения

«Никогда, Том, не забывай своих родителей». Способен ли Вольтц поставить на карту все, может ли он рискнуть всем своим состоянием ради принципа, ради осуществления своих планов мести? Хаген улыбнулся. Очень редко он шутил с доном, и это был один из таких случаев. — Ты спрашиваешь, сицилиец ли он? — Дон радостно закивал головой. — Нет, — сказал Хаген.

Вы знаете, я не из тех, кто делает дела на скорую руку. Верно, что у меня немало друзей в политике. Но они откажутся от меня, если вместо азартных игр я займусь наркотиками. Они считают, что азартные игры — это что-то вроде спиртных напитков: грех, но безвредный. В то же время наркотики они считают делом грязным. Нет, не возражай, это их мнение, а не мое. Скажу только одно: твой бизнес слишком опасен. Все члены моей семьи жили последние десять лет, не подвергаясь опасности. Я не могу рисковать их жизнью и благополучием ради погони за деньгами.

— Сегодня молодежь думает только о деньгах, — сказал он. — Они не признают никаких правил приличия. Прерывают старших, вмешиваются в их разговоры. Но я питаю слабость к своим детям и, как ты мог заметить, избаловал их. Синьор Солоццо, мое «нет» окончательно. От себя лично хочу пожелать тебе успехов в твоем деле. Оно противоречит моим принципам. Я сожалею, что мне приходится разочаровывать тебя.

— Никогда, Сантино, не позволяй никому, кроме членов твоей семьи, знать, о чем ты думаешь. Пусть они никогда не знают, что у тебя под ногтями.

... речь идет о бизнесе, а не о сведении личных счетов. Отец расплатился за силу, которой обладал всю свою жизнь, за уважение, которое он отобрал у окружавших его.

Каждый кусок дерьма, который человек вынужден съедать — личное дело. Они называют это бизнесом. О'кэй. Но это так же личное дело, как и ад. И знаешь, у кого я этому научился? У дона. У моего отца. Если градом било его друга, старик считал это личным оскорблением. И именно это сделало его великим. Великим доном. Он, подобно богу, все считает своим делом. Ему знакомо каждое перышко, выпавшее из хвоста птицы, и он знает, куда оно упало. Верно? Я пришел поздно, но пойду я до конца. Верно, черт побери, сломанную челюсть я считаю личным для себя оскорблением; верно, к покушению на отца я не могу отнестись, как к деловому спору. — Он засмеялся. — Скажи старику, что всему этому я выучился у него и что я рад возможности отблагодарить его за все, что он мне дал. Он был хорошим отцом...

Она выглядела на свои тридцать пять лет. Красота молодых девушек, словно грибы, наполнивших город, сохраняется год-два. Некоторые из них так красивы, что способны остановить человеческое сердце, но погоня за славой и наживой смывает красоту, точно краску. Обыкновенные женщины не способны с ними состязаться. Ты можешь сколько угодно говорить о личном обаянии и уме — все решает естественная красота. Не будь этих красоток так много, появились бы шансы и у замечательных женщин с обыкновенным лицом и фигурой.

Он сказал, что ты можешь стать не менее великим, чем ты был, что ты на верном пути, но нуждаешься в людях, способных в тебя поверить. Я спросила, с какой стати я должна это делать. «Потому что он отец твоих детей»...

Это было самым трудным местом в разводе и уходе из дому. Единственным, за что он боролся, был его статус отца.

Но ты должен начать взрослеть, Джонни. Перестань думать о себе, как о певце или актере. Начни думать, что ты сильный человек.

... у твоего крестного больше ума, чем у Вольтца. Он не приставляет к головам этих людей пистолет и не говорит: «Голосуйте за Джонни Фонтена, иначе останетесь без работы». Он не использует кулаки в тех местах, где бесполезно пускать их в ход или они оставляют слишком заметные следы. Он сделает так, чтобы эти люди захотели за тебя голосовать.

Он сказал, что у каждого человека свое назначение в жизни, и мое назначение — быть человеком искусства. Он имел в виду, что я неспособен стать шантажистом или убийцей.

— Я прошу тебя об одолжении, и это все, — сказал он. — Человек не может знать когда ему понадобится друг, разве не верно?

Молодой Вито Корлеоне считался человеком «благоразумным». Он никогда никому не угрожал. Он действовал силой убеждения и считалось, что противостоять ему невозможно.

Вито Корлеоне делал для людей добрые дела и это было для него тем же, чем являются для банкира гарантийные поручительства.

Дон Вито Корлеоне помогал всем. Более того: он помогал от всей души, и у просившего никогда не оставалось неприятного осадка, будто он получает подаяние.

Дон считал, что глупо действовать при помощи угроз и давать выход своему гневу. От самого дона никто никогда не слышал ни одной открытой угрозы, никогда не впадал он в неудержимый гнев. Он пытался научить самодисциплине и Сонни. Он утверждал, что нет большего бедствия, чем враг, преувеличивающий твои недостатки или друг, недооценивающий тебя.

«Она моя дочь, — сказал он, — но теперь принадлежит мужу. Он знает свои обязанности. Даже король Италии не осмелится вмешаться в отношения между мужем и женой. Иди домой и учись вести себя так, чтобы он тебя не бил.» — Ты тоже избивал свою жену? — сердито спросила Конни. Она была любимой дочерью и могла позволить себе подобную непочтительность. — Она никогда не давала повода для этого, — ответил отец.

Впервые в жизни дон на нее рассердился. — Он отец твоего ребенка. Кем может стать в этом мире ребенок, у которого нет отца? — сказал он Конни.

... что будет с миром, если люди постоянно идут против разума? Это проклятие Сицилии, где люди все свое время уделяют мести и не оставляют его на добывание хлеба. Это глупо.

... всегда был человеком осторожным и меньше всего в жизни люблю неосторожность. Быть неосторожным могут позволить себе женщины и дети, но не мужчины. Делайте все спокойно, никаких сумасшедших планов, способных испугать наших друзей. Все должно выглядеть естественным.

— Я ведь предупреждала, — упрекнула его Люси. — Но ведь я оскорбил бы тебя, не начав приставать, — ответил Джул. Он был прав, и она рассмеялась.

— Тебя побил град, а? — спросил Фабрицио, похлопывая Майкла по плечу. Даже Кало сделался дружелюбнее. Он притронулся к руке Майкла и сказал: — Спокойнее, человек, спокойнее. Фабрицио протянул бутылку вина, и Майкл сделал несколько больших глотков. Вино рассеяло туман в его голове. — О чем вы, козолюбы, говорите? — спросил он. Пастухи засмеялись. — Град не спрячешь, — сказал Кало. — Когда тебя ударяет, это видят все. О, иисус, не стыдись ты этого, многие молят бога, чтобы послал им град. Тебе, парень, повезло [говорят о любви с первого взгляда].

Майкл улыбнулся. — Матери подобны полицейским, — сказал он. — Всегда верят в худшее.

Твой отец доверяет твоей матери. Это я знаю. — Конечно, — сказал Майкл. — Но это не значит, что он все ей рассказывает. И знаешь, у него достаточно причин доверять ей. Не потому, что они поженились и она его жена. Она родила ему четверых детей. Когда в него стреляли, она ухаживала за ним и охраняла его. Она верила в него. Но протяжении сорока лет он находился в центре ее забот. Если ты будешь такой же, я, возможно, расскажу тебе пару вещей, которые тебе не захочется услышать.

Следуя установившейся привычке, он позвонил ей и сказал, что приедет. Он давал ей шанс сказать «нет», но она никогда после их развода не говорила «нет». Да и как могла она запретить отцу встретиться со своими детьми? «Какая женщина», — подумал Джонни. С Вирджинией ему повезло. Но, несмотря на то, что она была для него, пожалуй, дороже всех женщин, которых он знал, близости между ними быть уже не могло. Они смогут, пожалуй, сойтись в шестьдесят пять лет, когда выйдут на пенсию.

Он знал женщин и понял, что Вирджиния недовольна его успехами. Женщины не любят, когда их мужчины слишком преуспевают. Это их сердит. Это создает у них чувство потери власти над мужчинами, власти, покоящейся на любви, половых привычках и супружеских обязанностях. Он знал, что Нино тогда не завидовал его голосу. Он завидовал его счастью, тому, что пение для него так много значит.

Я ни о чем тебя не прошу. Но по крайней мере считай наши с тобой отношения дружескими. И я полагаю, что ты сделаешь для меня все, что сделал бы для любого хорошего друга. Это и есть обязательство, которое от тебя требуется. Но ты можешь отказаться.

Карло хороший парень, но он ей не подходит. Это часто случается в жизни.

В одно из воскресений, когда все семейство собралось за одним столом на аллее, он закричала на сына: — Ты похож на гангстера из фильмов. Ради Христа и твоей несчастной жены дай исправить лицо. Ты ведь пускаешь сопли, как пьяный ирландец. Дон, который сидел во главе стола и наблюдал за происходящим, обратился к Кей: — Это тебе сильно мешает? — спросил он. Кей отрицательно покачала головой. Тогда дон сказал жене: — Он уже не в твоих руках, и это не твое дело.

— Ты почти дошел до уровня отца, — сказал он. — Но одной вещи тебе следует еще поучиться. — Какой именно? — вежливо спросил Майкл. — Как говорить «нет», — ответил Хаген.

Людям, которых ты любишь, ты не должен говорить «нет» слишком часто, в этом весь секрет. Когда же ты им говоришь «нет», это должно слышаться, как «да». Либо ты их самих приводишь к тому, что они говорят «нет». Это требует времени и упорства.

... он прошептал: «Жизнь так прекрасна». «Если сумею умереть со словами „жизнь так прекрасна“, ничто другое не имеет значения», — подумал он. — Если сумею так верить в себя, ничто другое не имеет значения.

Лука Брази был мощным оружием, которое необходимо было использовать. Он не боялся смерти, и мудрость заключалась в том, чтобы превратиться в единственного в мире человека, от руки которого он не хотел бы умереть. Это единственный знакомый ему страх — не перед смертью, а перед тем, что ты его убьешь. Тогда он твой.

Майкл мог простить, но люди никогда не могут простить себе подобные поступки, и становятся опасными. Майкл любил Тессио. Он любит свою сестру. Но он думает прежде всего о своем долге перед тобой и детьми, он заботится о всей семье. Прости он Тессио и Карло, они являли бы собой опасность для всех нас, на протяжении всей нашей жизни.