Племя тьмы

Рори стоял в прихожей и смотрел на Джулию, его Джулию, с которой он некогда поклялся быть вместе, пока смерть не разлучит их. Тогда это обещание казалось очень легким. Он боготворил ее столько, сколько себя помнил, грезил о ней по ночам, а днем сочинял ужасающе нелепые любовные стихи. Но все изменилось, и пока это происходило, Рори понял, что самая невыносимая пытка часто едва уловима.

Со временем все устают и принимаются искать противоположность, дабы спастись от самих себя.

Они все еще были с ним, отпечатанные в памяти. Одиннадцать комнат и одиннадцать тел, застывшие перед мысленным взором и не поддающиеся экзорцизму.

Может, этот мужчина был прирожденной жертвой - с его беспомощными глазами и искусственными зубами - и сам знал об этом, отправляясь к ней?

В руинах вокруг себя Фрэнк видел доказательства одной неприятной истины: в своей жизни он не встретил ни человека, ни состояния души или тела, которых хотел бы достаточно сильно, ради чего был бы готов потерпеть хотя бы малое неудобство.

Времена года желают друг друга, как женщины и мужчины, для того чтобы излечиться от собственных крайностей.

Он остался наедине с этими немощными декадентами с их смрадом, причудливым уродством и столь очевидной хрупкостью. Единственное, чего он теперь боялся, так это тошноты.

Ни женщин, ни вздохов. Только эти бесполые существа с морщинистой кожей.

Фрэнк так сильно ждал этого момента, так тщательно планировал разрыв завесы, приложив к этому все силы своего разума. Мгновение - и они будут здесь, те, кого Кирхер называл сенобитами, теологами Ордена Разреза. Призванные, оторванные от экспериментов в высших измерениях удовольствия, они принесут свои неподвластные времени головы в мир дождя и неудач.

Но когда головоломка почти разрешилась - когда развязался узел зеркальных внутренностей - он вдруг понял, что в животе мутит от звона, словно тот не унимался уже лет сто.

Уж так Фрэнку не терпелось открыть шкатулку Лемаршана, что он даже не услышал, когда начал звонить большой колокол.

<...> — Вы только поглядите! У меня тут священник, который не верит в дьявола, и доктор, который в науке ни в зуб ногой. Ну, теперь я спокоен.

Джунгли так легко скрывают преступление, и такое впечатление, что они как-то исподволь соучаствуют в нём.

История не прощает провалов, разве что столь скандальных, что в них есть какой-то блеск.

У людей очень слабая нервная система, особенно когда на карте стоит их собственная жизнь.

В мире полно таких, как Саклинг, людей, которые, затаившись, тихо ждут своего часа, чтобы потом вынести на свет божий всю свою мерзкую суть; подлые, тихие, скрытные люди.

История не прощает ошибок, если только ошибка не выливается в нечто грандиозное.

- Я боюсь, ты боишься, мы боимся, он, она, оно боится... - говаривал Куэйд. - Ни одно живое существо не может избежать ощущения страха, от которого сердце замирает.

Страх - вот та тема, в которой большинство из нас находит истинное удовольствие, прямо-таки какое-то болезненное наслаждение.

«Нет, — подумал человек в зеркале, — Здесь такого нет. Такого человека вообще нет, ибо разве имя не есть первый акт веры, первая доска-ящика, в котором ты хоронишь свою свободу?» У твари, в которую он превращался, больше не будет имени; не будет ящика, в который ее посадят, не будет похорон. Больше — никогда.