Сум'яття вихованця Терлеса

Его убежденность, что каждый день для него — канун сногсшибательного великого разоблачения, давала ему скрытое превосходство.

Эти взрослые, эти умники целиком вплелись в какую-то сеть, одна петля держит другую, и все в целом кажется на диво естественным. Но где находится первая петля, благодаря которой все держится, никто не знает.

Он снова направил глаза на небо. Словно вдруг еще удалось бы случайно вырвать у неба свою тайну и угадать по нему, что его, Тёрлеса, везде приводит в смятение. Но он устал, и чувство глубокого одиночества сомкнулось над ним. Небо молчало. И Тёрлес почувствовал, что под этим неподвижным, немым сводом он совершенно один, он почувствовал себя крошечной живой точкой под этим огромным, прозрачным трупом.

И именно эта измена чему-то серьезному, уже достигнутому в себе наполняла его неясным сознанием вины; никогда его полностью не покидало какое-то неопределенное, подспудное отвращение, и смутный страх преследовал его так, словно он не знал в темноте, идет ли он еще своей дорогой или где-то уже потерял ее. Он старался тогда вообще ни о чем не думать. Он молча и отупело влачил бездумное существование, забывая обо всех прежних вопросах. Тонкое наслаждение своими унижениями случалось все реже и реже.

в одиночестве позволено всё

Бо перша пристрасть підростаючої людини — це не кохання до однієї, а ненависть до всіх. Відчуття себе незрозумілим і нерозуміння довколишнього світу не просто супроводжують першу пристрасть — ні, вони саме і є єдиним і невипадковим її джерелом. А сама ця пристрасть є такою втечею, коли буття вдвох означає тільки подвійну самотність.

с. 52

Така була його самотність, відколи його вперше покинуто напризволяще, тоді, в лісі, де він так плакав. Для нього вона мала чари чогось жіночого й чогось надлюдського. Він сприймав її як жінку, але від подиху її він просто задихався, її обличчя несло заметіль забуття всіх людських облич, а рухи її рук холодним дрожем перебігали по його тілі…

с. 44

Однажды они все-таки поспорили о религиозных вещах. И в этот миг уже, собственно, все кончилось. Ибо как бы независимо от Тёрлеса разум его неудержимо накинулся на принца. Обрушив на него иронию разумного человека, Тёрлес варварски развалил филигранную постройку, в которой привыкла жить эта душа, и они в гневе разошлись.

Jeśli wytężysz uwagę, może nawet między dwiema myślami wyśledzić chwilę, gdy wszystko jest czernią. Ta chwila w momencie uchwycenia jest dla nas właśnie śmiercią.

I zbudził się Törless z okrzykiem: "Kant!".

Dla niego życie zamykało się w każdym dniu; każda noc była nicością, grobem, umorzeniem. Nie nauczył się jeszcze tego, jak każdego dnia kłaść się, by umrzeć, jednej nawet myśli temu nie poświęcając.

Tak właśnie jest: wieczne oczekiwanie na coś, o czym wiadomo tyle tylko, że się na to czeka...

Я, конечно не отрицаю, что тут было унижение. А почему бы и нет? Оно прошло. Но что-то от него навсегда осталось-та малая толика яда, которая нужна, чтобы отнять у души слишком уверенное и успокоенное здоровье и дать ей взамен более тонкое, обостренное, понимающее.

Такого вида была его одинокость, с тех пор как его тогда бросили — в лесу, где он плакал. Она обладала для него прелестью женщины и нечеловеческого. Он чувствовал ее как женщину, но ее дыхание было лишь стеснением в собственной груди, ее лицо — головокружительным забвением всех человеческих лиц, движения ее рук были мурашками, бежавшими у него по телу…

Когда он читал, он не хотел задумываться над мнениями и спорными вопросами, а хотел, открывая книгу, войти, словно через потайную дверь, в хранилище отборного знания. Ему требовались книги, одно обладание которыми было уже как бы тайным орденским знаком, как бы гарантией неземных откровений. А это он находил лишь в книгах индийской философии, которые и казались ему не просто книгами, а откровениями, истиной — кодами, как алхимические и манические книги средневековья.