Язык Третьего Рейха. Записная книжка филолога

«То и дело цитируют афоризм Талейрана: язык нужен для того, чтобы скрывать мысли дипломатов (и вообще хитрых и сомнительных личностей). Но справедливо как раз обратное. Пусть кто-то намеренно стремится скрыть – только лишь от других или себя самого – то, что он бессознательно носит в себе, – язык выдаст все. В этом, помимо прочего, смысл сентенции: le style c’est l’homme, высказывания человека могут быть лживыми, но его суть в непрекрытом виде явлена в стиле его речи. Страшные переживания связан...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,3

139 оценок

5
54%
4
37%
3
5%
2
3%
1
1%

Ваша оценка

Прочитали 156Хотят прочитать 589

Рецензии

nika_8
9 июня 2022
In Lingua Veritas
Я уже писала о необычной судьбе Виктора Клемперера, которая нашла отражение в дневниковых записях.
Пришло время сказать и о его академической работе, посвящённой исследованию языка Третьего рейха (далее по тексту LTI).
Клемперер, филолог по образованию, провёл в Германии все двенадцать лет, которые просуществовал нацистский режим. За эти годы, несмотря на усиливающиеся ограничения, ему удавалось наблюдать за окружающей действительности и делать заметки. Источником служили разговоры с соседями по т.н. «еврейским домам» и с работниками на фабрике, где Клемперер работал. Он собирал информацию по крупице из газет, речей и книг.
Данный труд показывает, как национал-социализм проникал во все сферы жизни и развращал немецкое общество, освобождал его от эмпатии. Люди из разных социальных слоёв, рабочие и представители интеллигенции, осознанно или нет, перенимали культивируемые нацистами слова и обороты. Даже те, кого режим открыто преследовал, употребляли те же выражения.

Язык победителя… говорить на нем даром не проходит: его вдыхают и живут под его диктовку.
Власть слова продолжалась до самого конца. Ещё в апреле 1945 года многие немцы, с которыми Клемпереру довелось пообщаться лично, повторяли пропагандистские клише о скорой победе и чудо-оружии. Кажется, они действительно верили в то, что говорили.

Язык - это то, что мы думаем, и то, что мы чувствуем.
Нельзя на протяжении более или менее длительного времени слышать потоки лжи, поданные под разными соусами, и думать, что на тебя это не повлияет.
Автор отмечает, что это не специфическая черта немцев, но присущее всем людям свойство.
Один из ключевых выводов этой актуальной работы - язык способен влиять на сознание, воздействовать на мировоззрение (нем. Weltanschauung) и в определённых случаях, особенно когда речь идёт о тираниях, трансформировать базовые представления о морали.
LTI активно использовал технические метафоры и заимствовал выражения из сферы спорта (особенно в чести был бокс).
Конечно, технические термины использовались в метафорическом смысле и до Третьего рейха. Однако, как подчёркивает автор, именно нацисты не просто уподобили деятельность человека машине, но самого индивида превратили в робота, винтик механизированной системы.

Сплошь и рядом деятельные люди сравниваются с моторами. Так, в еженедельнике «Рейх» о гамбургском руководителе говорится, что он на своем посту – как «мотор, работающий на предельных оборотах». Но еще сильнее этого сравнения, которое все же проводит границу между образом и сравниваемым с ним объектом, еще ярче свидетельствует о механизирующем мироощущении фраза Геббельса: «В обозримом будущем нам придется в некоторых областях снова поработать на предельных оборотах». Итак, нас уже не сравнивают с машинами, мы – просто машины.
Крайности, злоупотребление превосходными степенями (одна из глав называется «Проклятие суперлатива»), отрицание границ присущи языку гитлеровской империи.
Клемперер находил следы всепроникающего LTI практически во всех текстах, различной тематики и ориентированных на разную аудиторию. Исключением не стала и заметка о лечебном чае в медицинском журнале. Тоталитарность вокабулярия и оптики, через которую надо смотреть на все жизненные явления в действии.
«К какой бы частной или общественной сфере ни относилась выбранная тема, – нет, это неверно, ведь для LTI [Язык Третьей империи] нет частной сферы, отличающейся от общественной, не знает он и различия между произнесенным и написанным словом: всё – речь, всё – общественность».
Обычные слова оказывались инфицированными нацистской идеологией, которая создавала специальные лингвистические регистры.
«Язык, который сочиняет и мыслит за тебя…»
Автор на множестве примеров демонстрирует, как словесные клише приобретают власть над сознанием людей.

Как быстро эти добродушные и посредственные натуры приспосабливаются к своему окружению! Нам задним числом припомнилось, что добрый малый еще в Херингсдорфе рассуждал о «бодрящей, радостной войне». Тогда мы решили, что он просто бездумно повторяет услышанное клише. Но ведь эти клише приобретают власть над нами.
Показательно презрение к идеям гуманизма и желание его дискредитировать.
«...за словом «гуманность» закрепилась репутация слова из лексикона евреев и либералов, немецкая «человечность» есть нечто совсем иное».
Клемперер, опираясь на текстовый анализ и свои филологические знания, полагает, что Гитлер и соавторы Третьего рейха немало переняли у романтической традиции. Автор говорит о китчевом Романтизме. Подчёркивались романтические свойства тевтонского характера. На национал-социалистическое видение мира, возможно, повлияли характерные для Романтизма приоритет мистического над рациональным, стремление к предельному совершенству (простите мне этот плеоназм) и некоторой аффектированности.
В этом наблюдении можно увидеть пластичность культурных кодов и идей. Многое в культуре (любой) может быть направлено как на созидание, так и на разрушение. Точка приложения зависит от человека, перерабатывающего эти идеи, расставляющего акценты.
Хочется также упомянуть другой фактор, который, вероятно, повлиял на идеологию национал-социализма в целом и Гитлера в частности. Редукционистское понимание представлений науки викторианской эпохи о том, что «выживает сильнейший».
LTI характеризовало предсказуемое презрение к мыслительной деятельности. Граждане не должны думать, они должны исполнять приказы и быть на одной эмоциональной волне с партией и её вождями.
«Правильные» эмоции, те, которые служат общей цели, берут верх над интеллектом, но они всего лишь средство поддержания и расширения базы верных последователей.

Чувство должно было вытеснить мысль, а затем уступить место состоянию оглушенного отупения, безволия и бесчувственности, – откуда иначе взялась бы необходимая масса палачей и мастеров пыточных камер?
Что делают члены совершенной дружины, свиты, сопровождения? Они не думают, они уже больше не чувствуют – они сопровождают.
Среди любимых рейхом слов упомяну глагол «организовывать» и прилагательное «фанатичный».
Дошло до того, что организовывалась относительно обыденная деятельность, к примеру, покупка мыла.

LTI – язык массового фанатизма. Там, где он обращается к отдельному человеку, и не только к его воле, но и к его мышлению, там, где он является учением, он учит способам превращения людей в фанатичную подверженную внушению массу.
Отмечается пристрастие LTI к ироничным кавычкам.
Многие приводимые отрывки отражают бегство от ясности, стремление подавить сознание пафосными, туманными нагромождениями слов («славный союз силы и порядка», «крови и земли», постоянные «призывы крови» и т.д.) и утопить в них способность индивида распознавать вопиющий вымысел.
Клемперер говорит о забывчивости масс. В том числе и этим, вероятно, можно объяснить то, что люди продолжали верить пропаганде.
Одно из клише - фюреру война была якобы «навязана», а он только и думал, что о мирных решениях разногласий и о том, что надо не трогать гражданское население и наносить удары только по «военным целям».
«Навязанная война» занимает почетное место среди стереотипов LTI.

Английский городок Ковентри был «центром по производству вооружения» и только, населен он был тоже исключительно военными, ведь мы из принципиальных соображений атаковали лишь «военные цели», о чем твердили все военные сводки, мало того, мы совершали только «акты возмездия», да и вообще, не мы ведь начали, в отличие от англичан, которые первыми приступили к воздушным налетам и, будучи «воздушными пиратами», атаковали преимущественно церкви и больницы.
Эта история породила новый глагол - «ковентрировать». Правда, в обиходе он был недолго.
Добавлю, что типичная для фюрера риторика связана с утверждением об «искусственных» государствах. Так Гитлер называл Польшу и Чехословакию перед тем, как напасть. Подобные высказывания (atrocity talk) должны настораживать, независимо от контекста.
Акцент LTI делал на прочной и долговечной реальности, нередко оперировал масштабами вечности. Личные интересы должны были затеряться на этом фоне.
В ход шли иностранные слова. По мнению исследователя, нацисты намеренно использовали их. То, что звучит не так привычно, глубже врезается в память.

Каждая речь, каждый информационный бюллетень фюрера пестрят совершенно бесполезными и вовсе не такими уж распространенными и понятными всем иностранными словами: «дискриминировать» (он постоянно говорит «дискримировать») и «диффамировать». Уместное в салонных разговорах слово «диффамировать» в его устах звучит тем более странно, что ругается он не хуже любого пьяного холопа, причем делает это сознательно.
Автор предлагает несколько спорных комментариев относительно некоторых советских деятелей, но в дальнейшем, насколько можно судить, он пересмотрит своё отношение.
Некоторые нюансы будет непросто оценить читателям, не знающим немецкого. Однако минимальное знание языка позволит отдать должное замечанию автора о важности одного слога.

Именно между «принадлежать» (gehören) и «слушать» (hören) пролегла пограничная линия в нацистском самосознании.
Заметки Клемперера - невесёлое чтение. Он то и дело упоминает, что большинство тех, с кем он жил и работал в годы войны, были убиты в концлагерях или умерли под бомбами. На страницах книги возникает выражение юмор висельников. Клемперера во многом спасло то, что он был женат на «арийке». Им обоим удалось пережить бомбардировку Дрездена.
Изучение языка рейха помогало автору всё это время поддерживать внутренний баланс на фоне страшной действительности.
Книга разбита на небольшие главы, что облегчает навигацию по тексту. При этом сам текст густой. Чтение требует концентрации.
Несколько итоговых мыслей. Как писал Гюстав Лебон в своей «Психологии масс», зачастую для успеха вождю нужно следовать за общественным мнением.
Нередко успех тиранов зависит от того, насколько им удаётся затронуть болезненные точки общества.
Сложно сохранять здравый смысл, когда ежечасно приходится дышать воздухом лжи. Иммунизация логикой, критический подход к входящей информации работают слабо. Отрезвление - процесс долгий и тяжёлый, который часто предваряют глубокие потрясения.
Читать далее
111 понравилось
35
3,1K
Tin-tinka
8 июня 2022
Язык как отрава разума
«Язык, который сочиняет и мыслит за тебя…» Нужно всегда иметь в виду, что речь идет о яде, который впитываешь бессознательно и который оказывает свое действие.
Сложно оценить данную книгу, так как филология далека от сферы моих интересов, тем более, что речь идет об иностранном языке, который при переводе на русский наверняка в той или иной мере искажается. Признаюсь, я хотела прочесть другую книгу данного автора Виктор Клемперер - Свидетельствовать до конца: из дневников 1933-1945 , но, не найдя ее , решила, что и в этом издании тоже должна быть информация о писателе, его рассказ о довоенной эпохе и о Третьем рейхе. И хотя, бесспорно, Виктор Клемперер рассказывает о себе и о событиях того периода, все же главной темой является изменение немецкого языка во время правления нацистов.
К сожалению, книга открыла мне мало нового, да и постоянные скачки между временными периодами несколько мешали целостному восприятию картины данного исторического момента. К тому же автор соединял в одну главу те или иные зарисовки о прошлом именно с точки зрения изучения языка, а не рисовал последовательно изменения в жизни немецких евреев.
Конечно, было весьма познавательно узнать, что наличие арийской жены и отсутствие детей могло значительно помочь преследуемому нацистами еврею, хотя в последние годы войны этот факт уже не мешал совершаться преступлениям. Интересны рассуждения автора о героизме, о том, как подлинный подвиг может заменяться сомнительными трактовками, служить лишь для хвастовства и тщеславия.

Причем не только молодые люди, недавно вернувшиеся с фронта или из плена и не встретившие ни почета, ни внимания, но и девушки, которые вообще не нюхали армейской службы, были всецело под обаянием героизма в его сомнительной трактовке. Одно стало тогда ясно: невозможно рассчитывать на действительно верное восприятие сущности гуманизма, культуры и демократии, если вот так думают о героизме, а точнее – не думают вообще.
Тем чище героизм, тем значительнее, чем он тише, чем меньше у него публики, чем менее выгоден он для своего героя, чем меньше у него декораций. Я ставлю в укор нацистскому понятию героя именно его обязательную привязанность к декоративности и хвастовству. Официальный нацизм не знал достойного, подлинного героизма, он исказил само понятие, создал ему дурную репутацию.

Или о том, как те или иные словосочетания нацисткой пропаганды проникают в повседневную речь, отравляя разум людей. Сравнение религии и веры в Гитлера не первый раз встречаются в литературе, но об этом тоже было весьма занимательно читать.

LTI апеллировал к фанатическому сознанию, а потому вполне естественно, что этот язык в своих взлетах приближался к языку религии. Самое интересное здесь, однако, в том, что, будучи религиозным языком, LTI был тесно связан с христианством, а точнее – с католицизмом. И это несмотря на то, что национал-социализм с самого начала боролся с христианством, и особенно с католической церковью – как тайно, так и явно, как теоретически, так и практически.
Поэтому, подводя итог, хоть я и не буду рекомендовать эту книгу к прочтению, так как считаю, что она не для массового читателя и что есть более удачные описания происходящего в гитлеровской Германии, все же и из данного текста можно выписать много цитат на память и пополнить свою копилку знаний о том сложном, жестоком времени.

Республика дала слову – устному и письменному – фактически самоубийственную свободу. Национал-социалисты открыто обливали грязью все и вся, они пользовались дарованными конституцией правами исключительно в своих целях, нападая в своих изданиях (книгах и газетах) на государство, разнузданной сатирой и захлебывающимися проповедями черня все его учреждения и программы.
Но речь не просто стала теперь важнее, чем прежде, она с неизбежностью изменилась и в своей сущности. Поскольку теперь она адресуется всем, а не только избранным народным представителям, она должна быть и понятной всем, а значит – более доступной народу. Доступная народу речь – речь конкретная; чем больше она взывает к чувствам, а не к разуму, тем доступнее она народу. Переходя от облегчения работы разума к его сознательному отключению или оглушению, речь преступает границу, за которой доступность превращается в демагогию или совращение народа.
Если познакомиться по книге «Моя борьба» с рецептами массового гипноза, то уже не останется места для каких-либо сомнений: мы имеем дело с сознательно осуществляемым совращением, суть которого заключается в использовании регистра благочестивой, церковной речи.
Но само по себе воздействие уже имеющейся сети представляется мне очень четко; нацизм в свое время воспринимался миллионами людей как Евангелие, потому что он использовал язык Евангелия.
Английский городок Ковентри был «центром по производству вооружения» и только, населен он был тоже исключительно военными, ведь мы из принципиальных соображений атаковали лишь «военные цели», о чем твердили все военные сводки, мало того, мы совершали только «акты возмездия», да и вообще, не мы ведь начали, в отличие от англичан, которые первыми приступили к воздушным налетам и, будучи «воздушными пиратами», атаковали преимущественно церкви и больницы.
В сознании немецкого обывателя антисемитизм и расовое учение – это синонимы. А с помощью научного, точнее, псевдонаучного расового учения можно обосновать и оправдать все злоупотребления и притязания национальной гордыни, любую захватническую политику, любую тиранию, любую жестокость и любые массовые убийства.
Нет буквально ничего, что не связывалось бы с семитами, даже если речь идет о внешнеполитических противниках. Большевизм становится жидовским большевизмом, французы очерномазились и ожидовели, англичан даже возводят к тому библейскому племени евреев, следы которого считаются утраченными и т.д.
Если проследить ее теоретическое выражение в истории, то получается прямая линия, ведущая – беру лишь основные этапы – от Розенберга через англичанина по крови, избравшего Германию своей родиной, Хьюстона Стюарта Чемберлена к французу Гобино. Трактат последнего «Essai sur l’inegalité des races humaines» («Опыт о неравенстве человеческих рас»), вышедший в 4 томах с 1853 по 1855 гг., впервые учит о превосходстве арийской расы, о высшем и единственно заслуживающем звания человеческого чистопородном германстве и об угрожающей ему опасности со стороны семитской крови, всепроникающей, несравненно худшей, едва ли заслуживающей названия человеческой. Здесь содержится все необходимое для Третьего рейха философское обоснование; все позднейшие донацистские построения и прикладные применения учения восходят к этому самому Гобино; он один является (или кажется – вопрос оставляю пока открытым) автором кровавой доктрины и несет за нее ответственность.
Ибо все, что определяет сущность нацизма, уже содержится, как в зародыше, в романтизме: развенчание разума, сведение человека к животному, прославление идеи власти, преклонение перед хищником, белокурой бестией…
Лишь после начала похода на Россию, а в полную силу только после начала отката оттуда, у слова появляется новое значение, все больше выражающее отчаяние. Если раньше только изредка, и только, так сказать, по праздничным поводам в газетах толковали, что мы «защитили Европу от большевизма», то теперь эта или подобная ей фраза стали употребляться на каждом шагу, так что их можно было ежедневно встретить в любой газетенке, зачастую по нескольку раз. Геббельс изобретает образ «нашествия степи», он предостерегает, употребляя географический термин, от «степизации» Европы, и с тех пор слова «степь» и «Европа» включены – как правило, в их сочетании – в особый лексический состав LTI.
Когда я теперь слышу о взаимных обвинениях евреев, об актах мести с тяжелыми последствиями, мне сразу приходит в голову общий раскол, существовавший между евреями, вынужденными носить звезду, и привилегированными. Разумеется, в тесной совместной жизни «еврейского дома» – общая кухня, общая ванная, общий коридор, в котором встречались представители разных группировок, – и в тесной общности еврейских фабричных рабочих были и другие, бесчисленные причины для конфликтов; но самая ядовитая враждебность вспыхивала прежде всего из-за раскола на привилегированных и непривилегированных, ибо здесь речь шла о самом ненавистном, что могло быть, – о звезде.
Я просто убежден в том, что злополучное взаимное недоверие образованных людей и пролетариев в значительной степени связано именно с различием в языковых привычках. Сколько раз я спрашивал себя в эти годы: как мне быть? Рабочий любит уснащать каждую фразу сочными выражениями из области пищеварения. Если я буду делать то же самое, он сразу заметит мою неискренность и решит, что я лицемер, который хочет к нему подольститься; если же я буду говорить, не задумываясь, как привык или как мне было привито в детские годы дома и потом в школе, он решит, что я строю из себя невесть кого, важную птицу.
В pendant к «генералу Дунаю» (général Danube), преградившему Наполеону путь под Асперном, полководец Гитлер придумал «генерала Зиму», которого склоняли на всех углах и который даже породил нескольких сыновей (мне припомнился «генерал Голод», но я точно встречал еще и других аллегорических генералов).
Магическая буква V мстит, и месть ее необычна: V некогда была тайной формулой, по которой узнавали друг друга борцы за свободу порабощенных Нидерландов. V означало свободу (Vrijheid). Нацисты присвоили себе этот знак, перетолковали его в символ «виктории» (Victoria) и беспардонно навязывали его в Чехословакии, подавлявшейся куда страшнее, чем Голландия: этот знак наносился на их почтовые штемпели, на двери их автомобилей, их вагонных купе, чтобы всюду перед глазами у населения был хвастливый и уже давно извращенный знак победы.

Читать далее
57 понравилось
9
1,2K
metrika
5 марта 2011
Клемперер - немецкий еврей, профессор филологии в Дрездене. После прихода к власти нацистов был отстранен от работы, переселен в гетто, но благодаря жене-арийке избежал худшего. От окончательного уничтожения его спасла бомбежка Дрездена. В последовавшей суматохе им с женой удалось бежать. После войны жил в ГДР, был коммунистом.
"LTI" написана по свежим следам, в 46-47 году на основе дневников. В этом ее сила и ее слабость. Я думаю, есть книги, которые более серьезно и глубоко рассматривают язык нацизма (и тоталитаризма вообще). Наверняка есть интереснейшие исследования. Нельзя сказать, что книга Клемперера сейчас - это прямо какое-то откровение. Но до чего же волнительно ее читать! Она живая, страстная, пронзительная. Она конечно не только о языке. Скорее, о самом авторе. Он еще не отошел от всего пережитого. Тем ценнее его честность, его попытка оставаться беспристрастным и признание в собственной пристрастности. Несколько раз он задается вопросом, почему в его повествовании опять всплыла еврейская тема. Это потому, что она действительно центральная для LTI, или потому, что непосредственно задевает его самого?
Наиболее интересны не конкретные наблюдения за словами и выражениями (хотя и они тоже), а попытка оценить влияние языка на умонастроения. Автор многократно подчеркивает, что этот язык был тотальным, пронизывал все сферы и все слои общества, не исключая противников режима и его жертв. И в этом он видит основную опасность для будущего. Язык и формируемое им мышление никуда не делось. От того, что конструкции стали применяться к другим явлениям, они не потеряли своей разрушительной силы.
Некоторые конструкции LTI совпадают с советским языком просто дословно. (Да и с современным тоже. К примеру, сопоставление слов "уничтожать" и "ликвидировать" по отношению к врагам). Другое кажется специфически нацистским, но тоже весьма поучительно.
На мой взгляд, самое пронзительное место в книге - не описание жизни под страхом смерти, одиночества, бомбежки, а попытка отрицать очевидное сходство между языком нацизма и советским в попытке оправдать последний. Автор говорит о засилье технических и механических терминов применяемых к людям ("инженер душ", "подключить" и т.д.) и вопреки очевидности утверждает, что у нацистов это служит инструментом порабощения, а у коммунистов - освобождения.
В который раз вырисовывается один и тот же рецепт выживания в невозможной ситуации: стать наблюдателем, летописцем, попытаться изучать происходящее с профессиональной точки зрения. Именно это помогает выжить и сохранить себя.
Отдельное спасибо хочется сказать переводчику. Книги о языке вообще очень сложно переводить, и конечно некоторые оттенки смысла теряются. Но все-таки, мне кажется, что переводчику удалось соблюсти баланс между удобочитаемостью и сохранением особенностей оригинала.
Читать далее
38 понравилось
7
619