Тяжесть и благодать

Довольно странно (хотя, если вдуматься, не так уж удивительно) видеть, как иные православные публицисты порицают Симону Вейль (поминаемую в таких случаях через запятую с матерью Марией (Скобцовой), Дитрихом Бонхёффером и иже с ними) как "секулярную икону", удобную-де современному миру и именно поэтому поднимаемую на знамена "церковными модернистами", от них же ересь, обмирщение и прочая апостасия. Дело в том, что на самом деле - при всей своей действительной нецерковности/внецерковности - Вейль проповедует чудовищно неудобные для современного человека вещи (и это я говорю именно с позиций "современного человека", а не "православного публициста"). Суровая духовная самодисциплина, благословение страдания, смирение и покорность Богу. Смирение - вообще, наверное, самая непопулярная (и "не-секулярная") добродетель, какую сегодня только можно выискать; а Вейль, к тому же, пишет о смирении и послушании, не вписываясь ни в одну из институций (Церковь, государство etc.), традиционно аппроприировавших эти ценности себе на пользу. Симона Вейль - святая, которой бессмысленно молиться, поскольку для нее именно отказ от любых просьб, от надежды как таковой есть единственный ключ к обретению благодати. Предельное самоистощение, кенозис. Но при этом - удивительное дерзновение: в твердой уверенности, что пустота будет заполнена. Трудно сказать, в какой степени стоит (и стоит ли) примерять/проецировать написанное Симоной на себя: в конце концов, записи, составившие "Тяжесть и благодать", она делала исключительно для себя, "в стол", а жесткая добровольная аскеза - путь, надо полагать, не для всех. Иногда ее стремление к умалению, кажется, граничит с мазохизмом или стокгольмским синдромом - по отношению не к преступнику, но к Богу или миру, тяжесть которого легла ей на плечи (и здесь особенно пронзительно звучат проскальзывающие буквально пару раз слова о тоске по простой человеческой близости: "Не случайно ты никогда не была любимой..."). Но это был невообразимый эксперимент над собой, который - каким бы необдуманным, неразумным, наивным и т.д. он бы ни казался со стороны, - не мог остаться безрезультатным (и тут дерзновение, о котором я писала выше, удивительным образом оказывается оправданным). Метафизическая механика: сначала нужно что-то вырвать в себе с корнем, согласиться на безнадежность, чтобы прежде в нас возникла пустота. Если, совершив насилие над необходимостью, мы оставим пустоту, она превратится во что-то вроде призыва к воздуху, и тогда возникнет неземное воздаяние.

При этом ценность написанного Вейль, конечно, не исчерпывается мистической (практической!) стороной ее философии. Но и воспринимать (и трактовать) тексты Симоны в отрыве от ее духовного опыта было бы решительно неправильно - редкий случай.

Наконец, последнее, что я бы хотела отметить - сходство "практик" Симоны Вейль с теми, что встречаются в не-христианских и не-авраамических традициях (и даже, кажется, "нащупываются" некоторыми самостоятельно). Больше того - в "экзотизирующем" контексте, окруженные ореолом пресловутой "мудрости Востока", они кажутся менее "радикальными" и "безумными" (для эллинов безумие, для иудеев соблазн и далее по тексту). Для некоторых, наверное, это послужило бы доказательством "некошерности" (хехе) ее опыта в рамках христианской религиозности, но, по-моему, это говорит скорее о существовании неких универсальных составляющих духовного опыта (что совсем не равняется примитивному сваливанию всех религий в одну кучу).

От человеческой нищеты к Богу. Но не как воздаяние или утешение. Как связь.

Симона Вейль – одна из тех, кого, как «теин в чаю», характеризовал Чернышевский, - Рахметовых, спящих на гвоздях. С ее именем я столкнулась совсем недавно, в мемуарах Яновского: последний в мае 1942 плыл в Америку на одном корабле с некой неприятно стрекотавшей по-французски женщиной, оказавшейся, как гораздо позднее, к сожалению своему, узнал мемуарист, Симоной Вейль. «Рекомендовал» ее также Альбер Камю. Потому именно я в силах написать отзыв: мне хочется рассказать о том, что вообще была такая личность; передать же весь тот объем… нет, не объем, - груз, тяжесть мыслей, составивших эту книгу, я не в силах.

Противоречия, о которые бьется разум, единственная реальность, критерий реальности. В воображаемом противоречий не бывает. Противоречие – проверка на необходимость. Противоречие, проверенное до самой основы человеческого существа, – это раздирание, это – Крест.

Разум бился, правда, и концентрация требовалась знатная, и даже очень хотелось есть, когда одолела. Не чета мой аскетизм – аскетизму Симоны. В молодости эта французская еврейка увлекалась социалистическими идеями, была атеисткой, но и к Богу обратилась после того, как на своей шкуре прочувствовала тяжесть физического труда, социального рабства.

Человеческая нищета несет в себе не удовольствие, а тайну божественной мудрости. Всякий поиск удовольствия – это поиск искусственного рая, опьянения, возрастания. Но он ничего нам не дает, кроме опыта его тщетности. Лишь созерцание наших границ и нашей нищеты открывает нам перспективу над ними. «Кто умалится, тот и будет больше».

В гостях у друга, Гюстава Тибона, Симона «умалялась» в своем аскетизме: спала в «убогом жилище», питалась мало и плохо, зато много работала на сборке винограда, доводя себя до крайней степени усталости. Гюстав и стал наследником тетрадей Симоны; стараниями Тибона тематически структурированными оказались записи Вейль «к Богу» в смысле следующего обращения:

С человеком, с индивидуумом как таковым Он соприкасается лишь посредством чисто духовной благодати, являющейся ответом на взгляд, обращенный к Нему, то есть в точном соответствии с тем, насколько индивидуум перестал быть таковым. Ни одно событие не представляет собой милость Божию, только благодать.