Лютый остров

– За что благодаришь, кнеж?! За простое слово, которое мне ничего не стоило, за одну бессонную ночь? Да разве же любой не сделал бы такой малости для бедной умирающей девушки? Что ж мы за люди-то, когда за такое поклоны друг дружке бьем, за милость великую мним?! Не люди словно – а нелюди!

Жизнь – маята, да кто сказал, что по Ту Сторону лучшая доля ждет? Проверить всегда успеется...

Знал ли он ответ? Нет. Но думал, что, быть может, обманутое доверие – не менее важная причина для мщенья, чем любая другая. Что вера, которая крепка, направляет руку, но вера, которая была обманута, направляет ее еще вернее.

– Ты бы сказал, что я безбожник, шимран-бей. Но на самом деле веры во мне не меньше, чем в тебе. Убийца не может жить без своей веры, иначе его ждет безумие.
– И что же это за вера?
– Это другая вера... очень простая, много проще твоей. Заповедь в ней лишь одна: виновного постигнет кара, а невиновного оградят боги.

Ночь после битвы – теплее, короче и тише любой иной. Звезды ярче в такую ночь, и месяц – как улыбка богини Аваррат, а шепот редкого кустарника на ветру оплакивает павших. Ночь после битвы – лучшая из ночей.

Лезвие ятагана в руке ассасина было как росчерк пера на красном листе бумаги. Ох, шимран иб-Керим, не становишься ли ты поэтом?.. А впрочем, красота сражения – единственное, что заслуживает стиха, так почему бы и нет?

И вот треснула, подломилась та хворостиночка, что сберегала Орешнику всю жизнь его хотя бы видимый душевный покой. И рухнула на него, ничем более не удерживаемая, глыба тоски. Все, чем он жил, все, что он нажил, – все было замешано на черной колдовской силе, а в наследство теперь перейдет жестоким и подлым детям. И на что оно нужно, это богатство, когда от тех, кто делит его с тобою, тебе только страх, унижение и позор?

Мох правду сказал: голова у сына его еще ребячья была, даром что ростом и статью он давно всех своих погодков обогнал. Но и этой-то головой Орешнику удалось родить мысль, которая, раз явившись, и превращает дитя в мужчину: там, где в детстве брань и наказание, во взрослой жизни приходит долг.

Он понял, почему не каждый способен быть Клириком. Понял, когда впервые попытался покончить с собой (предварительно замазав своему Обличью смолой губы и глаза) – и обнаружил, что ему не хватает духу.
Зато ему хватало духу жить – жить тем, кем он был, никого не виня в том, что он собой представляет.

вера, что держится на одном только страхе, всяко слабей веры, что держится на любви.

– А во что веришь ты, шимран-бей?
– В непогрешимость моего господина, – твердо ответил Рустам.
– Это плохая вера. Я понимаю ее, но она плохая. Все вы, служащие своим господам, – евнухи. Только тебе Ибрагим отрезал кое-что не меж ног, а вот здесь, – сказал он и, подступив ближе, постучал по лбу Рустама костяшкой согнутого пальца.

Стражей не боятся, как не боятся Кричащего, как не боятся чумы и смерти. К чему страх перед тем, что все равно явится за тобой, коли будет на то его воля, и ничем ты ему не помеха?

То не земля добрая или злая, Лют. То люди такие, какие есть.

какая тут жалость? Просто мне было худо, и ему худо – когда худо людям вместе, их это как бы роднит.

Бесчестному про честное слово не напомнишь, не пристыдишь, а честному и напоминать не надо.