Утренний иней

...нельзя у человека детство убивать. Оно (...) потом не даст жить, убитое-то...

- Но какие же они теперь раненые! Прошло столько лет! Они и сами-то, наверное, забыли, что их когда-то ранили. (...)

• Они не забыли.(...) Может быть, это другие забыли...
• Но нельзя же все время помнить об этом.(...) Так жить нельзя будет, если всё время помнить об этом!
• Так не живи!

Юлька любила петь эту песню, но всё-таки больше она любила петь отцовские, уже никогда не слышанные ею потом песни. Это были песни его детство, и Юльке было непонятно, почему так легко ушли они от людей. Может быть, потому, что люди легко расстаются с детством?

- Но я хорошая! - сказала Юлька. - М-меня все хвалят!

• Кто все?
• Все! Спроси кого хочешь!
• Значит, ты для всех хороша - и для хороших людей, и для подлецов?

Юлька давно заметила – чем взрослее она остановилась, тем хуже к ней относились взрослые. Она не умиляла их теперь, как раньше, а чаще почему-то сердила. "Это потому, – объяснила ей как-то мать, – что ты сама становишься взрослой. А взрослые, вообще все люди, не любят друг друга". "Все?" – спросила Юлька. "Все", – ответила мать.

"Не смотри на смерть!" - сказал ей когда-то дед Васильев.
Томка не смотрела на смерть. Это смерть на неё посмотрела.

У Ветки Петровой была несчастливая семья. Раньше она этого не знала. Потом стала об этом догадываться. Потом прочно в этом убедилась.

Из разговоров между матерью и тетей Валей, подслушанных ею урывками, узнала она когда-то, что отец женился на матери не по любви, а потому, что должна была родиться она, Ветка. И в Веткином уме это как-то сразу уложиться не смогло. Как же это не по любви, коли должна была родиться?..

Юлька любила красиво думать. Она не один раз представляла себе, как ее, партизанку, расстреливают враги и как входит в ее сердце пуля. Но она никак не могла представить, как входит в него этот существующий на самом деле осколок - тяжелый, как топор, с острыми, как у ножа, рваными краями. Настоящий осколок в живое, настоящее сердце! А та, выдуманная пуля входила в сердце легко.

Каждый человек считает, что именно он центр демли и что небо только для него одного существует. А на самом деле – у каждого свое место в жизни. Да пока-то его найдёшь!

- Он сказал, что если его возьмут на фронт, то он только до первого окопа... Это что же? Это как?
Валентин не пошевелился. Однако же ответил ей:

• А так! Значит второго ждать не будет. Из первого к немцам перебежит...

...когда красота выбирает зло, она несёт горе.

Отношения между людьми — все равно что отношения между государствами. Дипломатии нужно во сколько!

Расскажет ли он кому-нибудь о Насте, этот вечный голос реки? И если расскажет, то что — хорошее или плохое?
А какая разница — хорошее или плохое? Ведь все равно никто никогда не поймет голоса реки.
А вдруг поймет?
Вдруг когда-нибудь люди научатся понимать, о чем говорят и поют реки, о чем шумят деревья в лесу, о чем шелестит трава и шепчет падающий на землю снег, о чем скрипит старая дверь и о чем бьют в тревожную полночь старинные часы?..

Ей жалко было расставаться с каждой щелочкой в половице, с каждой трещинкой в потолке этого родного, до конца жизни родного, единственного дома.

"... На всех участках огромного фронта шли оборонительные бои. И слава богу, что хоть не было пока в сводках этого страшного слова — оставили. Оставили Минск. Оставили Смоленск. Оставили Киев. Оставили Орел. Оставили Харьков… Оставили, оставили, оставили… Страшное то было слово! И дни были страшные — когда, просыпаясь утром, в страхе смотрели на черный картон репродуктора и ждали, заговорит ли Москва…"