Amor

- Ах, Мориц, если б вы знали, насколько сложнее писем - писать - писателю! Есть вещи, которые так дороги, что о них невозможно - писать! Видишь ее - глотаешь - в себя! В сокровенное! Как это вам объяснить? Это же звучит надуманно, вычурно - а это сама суть вещей... Этой сокровенностью пишешь, дыханием ее - да. Но, когда сама вещь, которую ты должен дать, тебе сокровенна, вдруг какой-то священный ужас берет тебя, и какой-то голос говорит тебе: "Ты не вправе" - и рука пишет где-то рядом об этом, у какого-то края, но не самую суть. Суть нельзя вымолвить, она страшна, как жизнь и как смерть, и ее сказать - святотатственно.

ГИТАРА

Звон гитары за стеной фанерной,
Рая весть в трехмерности аду.
Это все, что от четырехмерной
Мне еще звучит. В немом ладу
Со струями струн, луна литая
Лейкой льет ледяные лучи
На картину, что я с детства знаю:
"Меншиков в Березове". Молчи, -
Слушай эту песню за стеною,
Дрожью пальца на одной струне,
Так поют, что я сейчас завою
На луну, как пес. И что луне
Нестерпимо плыть над лагерями.
Вшами отливает пепел туч
Оттого, что, поскользнувшись в яме,
Ледяной лежу, и что могуч
На картине Меншиков надменный,
Дочь кувшинкою цветет в реке
Кротости, и взор ее вселенную
Держит, словно яблоко, в руке.

Замирает палец над струною,
Ночь слетает раненой совой, -
На луну, как пес, я не завою,
Мне тоски не заболеть запоем, -
Под луною нынче, пес, не вой!

Звон гитары за стеной фанерной,
Рая весть в трехмерности аду.
Это все, что от четырехмерной -
С тихой вечностью в ладу.

Несколько женщин, молодых, сидели возле деревенской старухи. Их, видимо, забавляли ее рассказы.

• Мать, - спросила одна из них, - а ты-то за что сидишь?
• За бабу! - отвечала старуха бойко. - Донесла на меня, наврала!
• За что ж она тебя? А может, ты сама ей - ?

• У нас в деревне не было ее, видно - в селе... - оживляясь негодованием, охотно отвечала старуха, - больно имя мудреное... Ну уж как выйду на волю - где ни где, а найду ее, суку! Все волосья ей из подлой башки повыдергаю, - на невинную наклепала, подлюга... Ты, говорит, не отпирайся, вседно десять годов тебе за нее положено...
• Да вы где с ней сошлись? Чего она про тебя набрехала?!
• Да я видом ее не видывала, слыхом не слыхивала, да и имени ее отродясь не слыхала...

• Имя-то больно мудреное у подлюги... не запомнила...

• Мать! - крикнул кто-то, - а может, тебе ее назвали - к о н т р р е в о л ю ц и я?
• Во, во! Она самая! Проклятущая! Она самая! - обрадовалась старуха. Мне бы только на волю, под землей ее - отыщу, все волосья ей...

• Перлы жизни... - шептала Ника, уходя.

— Если б я была твоей женой, — говорит, шепчет в музыку Ника, — я бы дала тебе такую свободу, больше, чем ты бы захотел сам! Твое веселье было б моим весельем. Я бы блаженно засыпала одна, зная, что тебе хорошо — где‑то, с твоей жадностью, и я бы благословляла тех женщин. (Под музыку не стыдна громкость слов, если их говоришь себе тихо… Слова знаменитых цыганских песен без пенья — смешны.)

"Все вино — твое, все гранаты и мандарины! Все ночи, все кабачки, все танцы, все розы — и все духи! Я бы хотела сделать тебя Гарун–аль–Рашидом, подарить тебе гарем, где каждая была бы выбрана тобою, чтоб голова кружилась от их изобилья! И изредка ты бы возвращался домой, как усталый ребенок — к матери, и я бы тебя укладывала на отдых, как кладут в футляр — драгоценность", — мечтает Ника.

В комнате Глеба часто и при мне пели романсы и песни, и меж них — песню о Стеньке Разине, утопившем княжну. Мне — не знаю, но тонко чувствую, почему — каждый раз становилось одиноко, оскорбительно, горько, меня заливала тоска и негодование. Я слушала, опустив голову над чашкой чая, весёлые мужские голоса, певшие так беспечно, так юно, так пошло–юно, как мне казалось, гибель персидской княжны от руки атамана Разина — и мне мнилось, что они сами таковы, все до единого — беспечны, грубы, через край налиты своим мужским правом, гордостью, спесью, каждый из них бросит в воду "княжну", как только друзья станут на его дороге с насмешкой.

О тонкие ручки и ножки её, узорные туфельки, о тоненький звон запястьев и ожерелий, "о ночь, о глаза", все это было залито водой, превратилось в труп — из‑за разбойников, из‑за мужской спеси — о гадость!..

Они пели. И мне казалось тогда, что это меня они топят, во мне все кипело и угасало, мне хотелось встать и сказать им, что я их презираю, но что‑то горечью держало сжатым горло, в котором уже стоял и душил меня клубок.

"Вы спросили меня, не был ли я влюблён в девочку, будучи ещё мальчиком. Я был свидетелем, в шесть лет, бурных выражений страстей такого мальчика к маленькой девочке, и я возненавидел подобные выражения. У моего троюродного брата в Риге на детском празднике я увидел, как один мальчик в какой‑то бешеной страсти (девочка была хороша как кукла) прокусил ей ухо. "Красная шапочка" заплаканная сидела на руках у матери с бинтом на ухе. И я негодовал, и мне было стыдно за нее: как она могла сидеть тут, при всех, после того, что случилось!

— Да, вот это — ключ к моему герою, Мориц, — сказала Ника, — это я забираю в поэму, спасибо! Это действительно реактив в одну из моих колб. Вся ваша любовная жизнь может стать прожектором, исходящим из этой вспышки вашего нет безыскусственной человеческой слабости. Из этого укушенного уха."