Цитаты из книги Amor

- Ах, Мориц, если б вы знали, насколько сложнее писем - писать - писателю! Есть вещи, которые так дороги, что о них невозможно - писать! Видишь ее - глотаешь - в себя! В сокровенное! Как это вам объяснить? Это же звучит надуманно, вычурно - а это сама суть вещей... Этой сокровенностью пишешь, дыханием ее - да. Но, когда сама вещь, которую ты должен дать, тебе сокровенна, вдруг какой-то священный ужас берет тебя, и какой-то голос говорит тебе: "Ты не вправе" - и рука пишет где-то рядом об этом, у какого-то края, но не самую суть. Суть нельзя вымолвить, она страшна, как жизнь и как смерть, и ее сказать - святотатственно.

ГИТАРА

Звон гитары за стеной фанерной, Рая весть в трехмерности аду. Это все, что от четырехмерной Мне еще звучит. В немом ладу Со струями струн, луна литая Лейкой льет ледяные лучи На картину, что я с детства знаю: "Меншиков в Березове". Молчи, - Слушай эту песню за стеною, Дрожью пальца на одной струне, Так поют, что я сейчас завою На луну, как пес. И что луне Нестерпимо плыть над лагерями. Вшами отливает пепел туч Оттого, что, поскользнувшись в яме, Ледяной лежу, и что могуч На картине Меншиков надменный, Дочь кувшинкою цветет в реке Кротости, и взор ее вселенную Держит, словно яблоко, в руке.

Замирает палец над струною, Ночь слетает раненой совой, - На луну, как пес, я не завою, Мне тоски не заболеть запоем, - Под луною нынче, пес, не вой!

Звон гитары за стеной фанерной, Рая весть в трехмерности аду. Это все, что от четырехмерной - С тихой вечностью в ладу.

Несколько женщин, молодых, сидели возле деревенской старухи. Их, видимо, забавляли ее рассказы.

• Мать, - спросила одна из них, - а ты-то за что сидишь?
• За бабу! - отвечала старуха бойко. - Донесла на меня, наврала!
• За что ж она тебя? А может, ты сама ей - ?

• У нас в деревне не было ее, видно - в селе... - оживляясь негодованием, охотно отвечала старуха, - больно имя мудреное... Ну уж как выйду на волю - где ни где, а найду ее, суку! Все волосья ей из подлой башки повыдергаю, - на невинную наклепала, подлюга... Ты, говорит, не отпирайся, вседно десять годов тебе за нее положено...
• Да вы где с ней сошлись? Чего она про тебя набрехала?!
• Да я видом ее не видывала, слыхом не слыхивала, да и имени ее отродясь не слыхала...

• Имя-то больно мудреное у подлюги... не запомнила...

• Мать! - крикнул кто-то, - а может, тебе ее назвали - к о н т р р е в о л ю ц и я?
• Во, во! Она самая! Проклятущая! Она самая! - обрадовалась старуха. Мне бы только на волю, под землей ее - отыщу, все волосья ей...

• Перлы жизни... - шептала Ника, уходя.

— Если б я была твоей женой, — говорит, шепчет в музыку Ника, — я бы дала тебе такую свободу, больше, чем ты бы захотел сам! Твое веселье было б моим весельем. Я бы блаженно засыпала одна, зная, что тебе хорошо — где‑то, с твоей жадностью, и я бы благословляла тех женщин. (Под музыку не стыдна громкость слов, если их говоришь себе тихо… Слова знаменитых цыганских песен без пенья — смешны.)

"Все вино — твое, все гранаты и мандарины! Все ночи, все кабачки, все танцы, все розы — и все духи! Я бы хотела сделать тебя Гарун–аль–Рашидом, подарить тебе гарем, где каждая была бы выбрана тобою, чтоб голова кружилась от их изобилья! И изредка ты бы возвращался домой, как усталый ребенок — к матери, и я бы тебя укладывала на отдых, как кладут в футляр — драгоценность", — мечтает Ника.

В комнате Глеба часто и при мне пели романсы и песни, и меж них — песню о Стеньке Разине, утопившем княжну. Мне — не знаю, но тонко чувствую, почему — каждый раз становилось одиноко, оскорбительно, горько, меня заливала тоска и негодование. Я слушала, опустив голову над чашкой чая, весёлые мужские голоса, певшие так беспечно, так юно, так пошло–юно, как мне казалось, гибель персидской княжны от руки атамана Разина — и мне мнилось, что они сами таковы, все до единого — беспечны, грубы, через край налиты своим мужским правом, гордостью, спесью, каждый из них бросит в воду "княжну", как только друзья станут на его дороге с насмешкой.

О тонкие ручки и ножки её, узорные туфельки, о тоненький звон запястьев и ожерелий, "о ночь, о глаза", все это было залито водой, превратилось в труп — из‑за разбойников, из‑за мужской спеси — о гадость!..

Они пели. И мне казалось тогда, что это меня они топят, во мне все кипело и угасало, мне хотелось встать и сказать им, что я их презираю, но что‑то горечью держало сжатым горло, в котором уже стоял и душил меня клубок.

"Вы спросили меня, не был ли я влюблён в девочку, будучи ещё мальчиком. Я был свидетелем, в шесть лет, бурных выражений страстей такого мальчика к маленькой девочке, и я возненавидел подобные выражения. У моего троюродного брата в Риге на детском празднике я увидел, как один мальчик в какой‑то бешеной страсти (девочка была хороша как кукла) прокусил ей ухо. "Красная шапочка" заплаканная сидела на руках у матери с бинтом на ухе. И я негодовал, и мне было стыдно за нее: как она могла сидеть тут, при всех, после того, что случилось!

— Да, вот это — ключ к моему герою, Мориц, — сказала Ника, — это я забираю в поэму, спасибо! Это действительно реактив в одну из моих колб. Вся ваша любовная жизнь может стать прожектором, исходящим из этой вспышки вашего нет безыскусственной человеческой слабости. Из этого укушенного уха."

Все это учитывая, всему этому радуясь, Ника не отрывается от бесед с Ириной Ивановной… Роскошь так любоваться "соперницей" уже сама по себе опьянительная. Но как опьянительна эта соперница, этого уж не сказать! Как она смеется! Заливается! Какой‑то водяной колокольчик! А глаза! Вся Русь в них, зеленоватых, как орех лесной, лукавых, безудержных в смехе, в самозабвенности, самоотдаче (и в гневе, и в ревности, может быть…). Не соперница, нет! Заместительница! Ну то же — разве плоха? Восхитительна! Эта женская зрелость — хоть всего на года четыре старше, эта женская победная сущность, взявшая на руки и несущая того, кого Ника в бессилии выпустила. Кроме благодарности — ничего! А талант рассказа! О чем бы ни начала — перлы сыплются! Весь мир она держит в руке, претворяет в рассказы, в неудержном глотаньи и запоминаньи, в жажде подарить слушателю! Раздариванье! ("Грушенька!" — скажет о ней в свой день Миронов, захлёстнутый её талантом общения). Да, талант, не только на сцене, а в каждом часе… Сидит в бедном капотике, русая коса почти не тоньше, чем в отрочестве, и, хоть беременность, прощание со сценой, обнищание, расстройство, дорога — во всю щеку румянец деревенского зноя, круглые брови, нос прям, тонки в улыбке губы — горя ей мало, что театр бросила, не ей о нем горевать…

Он кончил чинить часы, и они висят и тикают. Но, взглянув, Ника озадачена: на них нет циферблата!

• Вы несколько поражены необычным видом этих часов? - говорит Евгений Евгеньевич. - Да таких не было даже у Марка Твена! Там - "стрелки имели обыкновение складываться, как ножницы, и продолжать путь вместе", причем, как там сказано, - "величайший мудрец не мог бы сказать, который на них час".
• Да, но у них были стрелки...
• А уж это такая конструкция! - Евгений Евгеньевич смотрит на Нику спокойными вежливыми глазами, на дне их горит синий, непонятный огонек. - С циферблатом и стрелками они обречены на ошибки, проистекающие от закона трения, а без них они идут - безупречно!
• Но как же вы проверили их безупречность? - не устает, не отстает Ника (как она любит, как она любит такой вздор...)
• А зачем их проверять, раз они - верные! Это же неверные - проверяют...