Когда я умирала. Свет в августе

ему мерещилось, что эта тысяча вроде как у него в кармане, а тратит ее кто-то другой

как было бы просто, если бы снова сделался вчерашний день и никаких других забот не было, кроме вчерашних.

А может быть, это еще не ложь, раз он сам не понимает, что это ложь?

где именно кончается зло и начинается его видимость? На какой грани между делом и видимостью останавливается зло?

было известно, что он носит пистолет, и мнениям его внимали, по меньшей мере не переча

он глядел на Джо пристально, оценивающе, как и тогда – с легким раздражением справедливого человека, вынужденного смирять свою справедливость ради здравого смысла.

мужчины жили отдельной, сокровенной жизнью, разворачивавшейся в далекой среде, а во время коротких наездов домой их ублажали, как меценатов в театре.

Я представляю себе, что после тридцати лет простоя механизм надежды не запустишь, не стронешь с мертвой точки за одни сутки.

Надо на новое место – поискать, во что бы еще ввязаться

все – просто фигурки, вроде шахматных, неожиданно и беспричинно передвигаемые туда и сюда Противником, который знает его ходы наперед и произвольно заводит новые правила, причем не для себя, а только для него.

– Не вылупилось, думаю, еще такого гада, чтобы в чем-нибудь тебя обскакал

И это – его ничто – так же непоправимо, как ваше все.

Выбор был не мой. Не забывайте этого. – Знаю. Потому что человеку не так часто приходится выбирать.

Плюнь мне в глаза, если мне вместе с ним не хотелось провалиться сквозь землю.

он и ребенка завел только после войны, с которой вернулся другим человеком, «проветрившись», как сказал бы его покойный отец, от своей святости

Но слишком много было набегано, слишком много гналось за ним. Не преследователей – своего: годы, поступки, дела, совершенные и упущенные, гнались за ним по пятам, шаг в шаг, дых в дых, стук в стук сердца, а сердце было одно.

Слишком много действительности, которой не могли отрицать ее глаза и руки, и слишком много того, что надо принимать на веру, нельзя проверить руками и глазами; слишком много необъяснимого было в руках и перед глазами, и слишком внезапно потребовалось усвоить и принять это без доказательств.

Потом он влез в окно; его словно втянуло в темную кухню: тень, возвращавшаяся без звука и без движения во всеутробу безвестности и тьмы.

Трудно представить себе что-либо более одинокое, чем рослый мужчина на безлюдной улице.