Цитаты из книги Страна клыков и когтей

— Весьма бестактно с вашей стороны, мисс Харкер, презирать чужие верования. — Но… я не… — Не говоря уже о том, что это опасно.

— Это только начало. Есть могилы, которые горят ярким пламенем, вопиющие зверства, требующие, чтобы их признали, но эти — лишь самые очевидные. Турки, даки, евреи. Чем дальше заходишь, чем больше видишь. Земля — лагерь, куда согнаны умершие, великая книга бойни. Мы тоже это видим, но мы в ней, поэтому у нас иная ноша.

Правду сказать, я чуточку разыгрывала инженю. В художественных галереях Сохо я достаточно навидалась гротескных инсталляций. Уродство было одной из многих дорогостоящих и модных эстетик — испытанной и проверенной временем, как портретная живопись.

Крики — часть переговоров. Мы уговариваем, задабриваем и даже запугиваем людей, чтобы те согласились на интервью. Мы рассеиваем подозрения и успокаиваем ярость, мы ищем, как обойти безразличие. В свое время я прибегала ко всем мыслимым тактикам, разве что тело свое не продавала.

— Понимаешь? — Она повернулась посмотреть на меня. Я не понимала, не хотела понимать, но кивнула. Если ей не сочувствовать, она еще больше расстроится.

Сорвав с твари последний клочок материи, я узнала еще одну ужасную тайну. Физически Торгу составлял уплотненную, попранную сумму его уничтоженных предметов, его плечи топорщились обломками выжженных домов, ребрами служила стопа разбитых колыбелек, ногами — трубы, а кожа состояла из множества слоев символов и надписей, армии лингвистических инфузорий.

— Если они придут, человечеству настанет конец. Мы утратим единственный свой благословенный дар — нашу животную способность забывать. Те, кто живет ради мертвых, сами становятся умершими, что бы они ни говорили. Последние двое выживших напитаются памятью крови и разорвут друг друга на части.

Книгу я начала и бросила по той же причине, по какой никогда не могла дочитать про эльфов и гоблинов. Я никогда не увлекалась «Нарнией», даже «Хоббитом» не болела. Я реалист. Я верю в то, что можно потрогать. Я всегда предпочитала хорошо сложенных мужчин, одежду от талантливых модельеров, пищу, приготовленную профессионалами, и вещи, которые можно купить за деньги.

Я вспомнила, как, когда я запирала дверь, в моей комнате звонил телефон, тот самый звонок, на который я решила не отвечать. Как сказала бы моя мать, «каждый из нас делает сам свой выбор».

Для Локайера детали внешности равны моральным качествам, и он ополчится на человека с гниющими, испачканными никотином обломками вместо зубов.

— Если вы упустите этот шанс, второго я обещать не могу.

Разумеется (и это слишком уж банально), мне хотелось понравиться ему, чтобы он мне доверял, хотя я и знала, что сама ему не доверяю и что он мне не нравится.

Прищурившись, он оценивающе посмотрел на меня. — Озадачены? — Правду сказать, польщена. Ответ явно доставил ему удовольствие. Произнося комплимент главарю преступного мира, я испытала укол совести, но напомнила себе, что меня ждет работа и что для ее выполнения у меня есть целый набор средств, к которым следует причислить и лесть.

Черновато-карие глаза с размытыми на краях зрачками оценивающе разглядывали меня. Эти глаза покраснели, словно от усталости, и мне пришло в голову, что передо мной человек, который слишком много пьет кофе и у которого слишком много забот, чтобы хорошенько выспаться.

Мне трудно было поверить, что я действительно везу ночью через горы Трансильвании суеверную техасскую миссионерку. В такое не поверят многое повидавшие старожилы «Часа».

— Граждане этой страны, мягко говоря, не самые приятные люди. Они безумны. Амбициозны. Они орут друг на друга. Они критикуют и порицают. В лучшем случае поднимаются до рудиментарной порядочности.

Я взвесила варианты. Нам предстоит провести по меньшей мере еще два часа вместе. Можно с ней поссориться, и эти два часа будут пренеприятными, или можно дать задний ход и потянуть время.

— Десять лет жесточайшего фашизма. Пятьдесят лет коммунизма, диктатор с манией величия, а теперь еще новорожденный капитализм. Помоги им Боже.