Цитаты из книги Чевенгур

Копенкин сумрачно задумался. Его международное лицо не выражало сейчас ясного чувства, кроме того, нельзя было представить его происхождения - был ли он из батраков или из профессоров, - черты его личности уже стерлись о революцию.

А куда ревком перевести? – В любой сарай, – определил Чепурный. – Выбери какой похуже. – А я бы, товарищ Чепурный, предложил храм, – внес поправку Прокофий. – Там больше будет противоречия, а здание все равно для пролетариата неприличное.

- А вы мне что-нибудь про ихнюю идеологию расскажите, пожалуйста! – Ее у них нету, – сказал председатель комиссии. – Они сплошь ждут конца света... – А ты им не говорил, что конец света сейчас был бы контрреволюционным шагом? – спросил Чепурный, привыкший всякое мероприятие предварительно сличать с революцией.

Туманы словно сны погибали под острым зрением солнца.

Два зайца от своей смерти волка сгрызут...

"Свет луны робко озарил степь, и пространства предстали взору такими, словно они лежали на том свете, где жизнь задумчива, бледна и бесчувственна, где от мерцания тишины тень человека шелестит по траве."

«Я побочный продукт своей матери, наравне с ее менструацией, – не имею поэтому возможности что-либо уважать. Боюсь хороших, – бросят они меня, плохого, боюсь озябнуть позади всех. Проклинаю текучее население, хочу общества и членства в нем!»; «И в обществе я буду не член, а стынущая конечность».

Гопнер почесал свое голодное обросшее горло и почувствовал уныние: во сне погибли его хорошие размышления, и даже река не могла напомнить о них.

...человек как родился от обезьяны, так ее и убил.

Ему жалко было одного, что эти ноги, полные напряжения юности, – чужие, но хорошо было, что та девушка, которую носили эти ноги, обращала свою жизнь в обаяние, а не в размножение, что она хотя и питалась жизнью, но жизнь для нее была лишь сырьем, а не смыслом, – и это сырье переработалось во что-то другое, где безобразно-живое обратилось в бесчувственно-прекрасное.

Дальше Дванов начал уставать и шел, ощущая скуку внутри всего тела. Скука утомления сушила его внутренности, трение тела совершалось туже – без влаги мысленной фантазии.

Из комнаты вышел довольный хозяин и прямо сказал: – Мальчик родился! – Это очень хорошо, – сказал ему Александр и поднялся с подстилки. – Человек будет! Отец рожденного обиделся: – Да, коров будет стеречь – много нас, людей!

Появляется человек – с тем зорким и до грусти изможденным лицом, который все может починить и оборудовать, но сам прожил жизнь необорудованно.

здесь люди жили отдельно и не действовали, как гаснут дрова, не сложенные в костёр

— Я хочу спать и плавать в воде: я ведь был больной, а теперь уморился. Ты завтра разбуди меня, чтобы я не умер, а то я забуду и умру.

Прохор Абрамович жил на свете, как живут травы на дне лощины: на них сверху весной рушатся талые воды, летом — ливни, в ветер — песок и пыль, зимой их тяжело и душно захлобучивает снег; всегда и ежеминутно они живут под ударами и навалом тяжестей, поэтому травы в лощинах растут горбатыми, готовыми склониться и пропустить через себя беду.

...В старости жизнь сильнее сна — она бдительна и ежеминутна

Когда он ложился обратно спать, он подумал, что дождь — и тот действует, а я сплю и прячусь в лесу напрасно: умер же бобыль, умрешь и ты; тот ни одного изделия за весь свой век не изготовил — все присматривался да приноравливался, всему удивлялся, в каждой простоте видел дивное дело и руки не мог ни на что поднять, чтобы чего-нибудь не испортить; только грибы рвал, и то находить их не умел; так и умер, ни в чем не повредив природы.

Всё время Захар Павлович работал, чтобы забывать голод.