Цитаты из книги Мы

На пол – возле ее кресла, обняв ее ноги, закинув голову вверх, смотреть в глаза – поочередно, в  один и в другой – и в каждом видеть себя – в чудесном плену…

Отсюда, если через «Л» обозначим любовь, а через «С» смерть, то Л=f(С), т. е. любовь и  смерть… Да, именно, именно.

- Ясно, - перебила I, - быть оригинальным - это значит как-то выделяться среди других. Следовательно, быть оригинальным - это нарушать равенство... И то, что на идиотском языке древних называлось "быть банальным", у нас значит: только исполнять свой долг. Потому что...

Смешная. Ну что я мог ей сказать? Она была у меня только вчера и не хуже меня знает, что наш ближайший сексуальный день послезавтра.

Душа - тяжёлое заболевание.

Тихонько, отчётливо - механически постукивали мысли…

«Тут я на собственном опыте увидел, что смех – самое страшное оружие: смехом можно убить все – даже убийство.»

Человек – как роман: до самой последней страницы не  знаешь, чем кончится. Иначе не стоило  бы и читать… 

"Уже в 1921 г. в своем романе Замятин писал о приближающемся времени деспотии, предсказал события в Третьем рейхе - дискриминацию по расовому признаку и дискриминацию непролетарских классов в Советской России".

Имя этой болезни:
фантазия.
Это – червь, который выгрызает черные морщины на лбу. Это – лихорадка, которая гонит вас бежать все дальше – хотя бы это «дальше» начиналось там, где кончается счастье. Это – последняя баррикада на пути к счастью.

Философия у кранов, прессов и насосов – законченна и ясна, как циркульный круг. Но разве ваша философия менее циркульна?
Красота механизма – в неуклонном и точном, как маятник, ритме. Но разве вы, с детства вскормленные системой Тэйлора, – не стали маятниково-точны?

Как рассказать то, что со мною делает этот древний, нелепый, чудесный обряд, когда ее губы касаются моих? Какой формулой выразить этот, все, кроме нее, в душе выметающий вихрь?

И пусть там что-то разлетелось вдребезги – все равно! Только бы так вот нести ее, нести, нести…

Я служил и буду служить знанию

Вы, читающие эти записки, – кто бы вы ни были, но над вами солнце. И если вы тоже когда-нибудь были так больны, как я сейчас, вы знаете, какое бывает – какое может быть – утром солнце, вы знаете это розовое, прозрачное, теплое золото. И самый воздух – чуть розовый, и все пропитано нежной солнечной кровью, все – живое: живые и все до одного улыбаются – люди. Может случиться, через час исчезнет, через час выкаплет розовая кровь, но пока – живое.

Около пяти столетий назад, когда работа в Операционном еще только налаживалась, нашлись глупцы, которые сравнивали Операционное с древней инквизицией, но ведь это так нелепо, как ставить на одну точку хирурга, делающего трахеотомию, и разбойника с большой дороги: у обоих в руках, быть может, один и тот же нож, оба делают одно и то же – режут горло живому человеку. И все-таки один – благодетель, другой – преступник, один со знаком +, другой со знаком – …

Как объяснить ей, что железо не хотело, но закон – неизбежен, точен –

Я крал свою работу у Единого Государства, я – вор, я – под Машиной Благодетеля. Но это мне – далеко, равнодушно, как в книге…

В самом деле: есть ли где счастье мудрее, безоблачнее, чем в этом чудесном мире. Сталь – ржавеет; древний Бог – создал древнего, т. е. способного ошибаться человека – и, следовательно, сам ошибся. Таблица умножения мудрее, абсолютнее древнего Бога: она никогда – понимаете: никогда – не ошибается.

Буду вполне откровенен: абсолютно точного решения задачи счастья нет еще и у нас