Кысь

Вот так... Вроде легче... Искусство возвышает, учит Федор Кузьмич, слава ему. Но искусство для искусства - это нехорошо, учит Федор Кузьмич, слава ему. Искусство должно быть тесно связано с жизнью

А принес огонь людям Федор Кузьмич ....
Все-то он позвел и обустроил, все-то головушкой своей светлой за нас болеет, думу думает!
Кто сани измыслил? Федор Кузьмич. Кто колесо из дерева резать догадался? Федор Кузьмич

А не понравится - и нос воротитишь, не то что нынче, МОГОЗИН этот у них был вроде Склада, только там добра больше было, и выдавали добро не в Складские дни, а цельный день  двери растворены стояли...

Куришь, вздыхаешь, вдаль смотришь, голова ничем не занята: опять в ней видения завелись.

Теперь-то, трепетный, умудренный, он уж знал, что книга - нежная подруга, белая птица, маков цвет - боится воды.
Милая! Воды боится, огня боится, от ветра трепещет; корявые, грубые пальцы человеческие оставляют на ней синяки, и не пройдут они! Так и останутся!

Мышь шуршит - жизнь идет, а и в стихах так указано: жизни мышья беготня, что тревожишь ты меня?..

Чужой, он и есть чужой. Что в нем хорошего? Если не девушка, конечно. Что хорошего? А может, ему не так голодно, чужому. Может быть он как-нибудь так, обойдется. Передумает есть.
А свой - он теплый. У него и глаза другие. Смотришь, - и видишь: кушать хочет. Прямо чувствуешь, как у него нутро свело. Свой - он немножко, как ты сам.

А и всякий бы так делал. Ведь одно дело — на чужого варить, на незнакомого: кто его знает , что за человек такой? А другое дело — на свое дитятко.

Ура! Вот что значит в Красном Тереме сидеть! Бенедикт расправил плечи, рассмеялся, высунул кончик языка и аккуратненько  перед "дозволяется" приписал "не".

- Давай дальше. Указ Второй.
- Праздников, праздников побольше.
-Вот опять негосударственный подход! Перао-наперво гражданские свободы, а не праздники.
- Почему? Какая разница?
- Потому! Потому что так всегда революцию делают: спервоначала тирана свергнут, потом обозначают, кто теперь всему начальник, а потом гражданские свободы.

После праздника, как водится, увечных да калечных в городке прибавилось. Идешь по улочке, сразу скажешь: Праздник был да веселье: Тот на костыликах клякает, у того гдаз выбит али мордоворот на сторону съехамши.

– Ну и что теперь?
– Теперь? Ничего, просто теперь вы знаете. – А зачем?
– Ну как… Я думала…
– А зачем думать? Я жить хочу

А Бенедикт не  знал, что и думать: первый свежий страх вроде отступил, а заместо него в душе – смурно, что ли. Надо бы сильнее благоговеть, а благоговеется как-то слабо, что ли. Криво как-то. Вот если бы на земле распластаться, на четвереньках, коленки подогнувши, а руки эдак вперед и в  стороны разбросамши, а лбом об пол бить – тогда лучше получается. Не зря придумано. Тогда восторг так прямо из тебя и прет

Тянет дед репку, а вытянуть не может. Позвал бабку. Тянут-потянут, вытянуть не могут. Еще других позвали. Без толку. Позвали мышку, — и вытянули репку. Как сие понимать? А так и понимать, что без мыши — никуда. Мышь — наша опора!

— Вот я вас все хочу спросить, Бенедикт. Вот я стихи Федора Кузьмича, слава ему, перебеляю. А там все: конь, конь. Что такое «конь», вы не знаете?
Бенедикт подумал. Еще подумал. Даже покраснел от натуги. Сам сколько раз это слово писал, а как-то не задумывался.
— Должно быть, это мышь.
— Почему вы так думаете?
— А потому что: «али я тебя не холю, али ешь овса не вволю». Точно, мышь.
— Ну а как же тогда: «конь бежит, земля дрожит»?
— Стало быть, крупная мышь.

Матерное интересно вырезать. Никогда не скушно. Вроде и слов немного, а слова-то все веселые такие. Бодрые. Ежели человеку сурьезное настроение, ежели плакать хочется, или истома найдет, слабость, — никогда он матерного не скажет и не напишет. А вот если злоба душит, или смех разбирает, а еще если сильно удивишься, — тогда оно как-то само идет.

Ты, Книга! Ты одна не обманешь, не ударишь, не обидишь, не покинешь! Тихая - а смеёшься, кричишь, поёшь ; покорная - изумляешь, дразнишь, заманиваешь; малая - а в тебе народы без числа; пригоршня буковок, только-то, а захочешь - вскружишь голову, запутаешь, завертишь, затуманишь, слезы вспузырятся, дыхание захолонет, вся-то душа, как полотно на ветру, взволнуется, волнами восстанет, крылами взмахнет!