Брачный офицер

Если честно, Ливии пришлось признаться себе, что одной из причин, потянувших ее ненадолго обратно в Фишино, было то, что ей необходимо было разобраться в своих чувствах к Джеймсу. То, что началось с легкой интрижки, замешанной на дружеских заигрываниях, — и, уж если быть откровенной до конца, с прицелом удовлетворить давно забытые физические потребности, — очень скоро переросло в нечто гораздо большее. И не только из-за отсутствия у Джеймса должного опыта настаивала Ливия на традиционном ухаживании. Она воображала, что, ограничивая их физическую близость, она также будет сдерживать и свои эмоции. Но все вышло совсем по-иному.

— Скажи, Джеймс, что будешь делать, когда война кончится? — спросил Эрик, когда они уже приканчивали бутылку вина.
— Особенно не думал, — повел плечами Джеймс. — Наверно, продолжу учиться в университете. Нам обещали, что после войны можно будет получить диплом. А ты?
— Хочу стать джазовым музыкантом. Или шпионом. Я еще не решил.
— Серьезно? — И то и другое показалось Джеймсу мальчишеством. — Чтобы стать шпионом, нужно ведь специальное образование. Да и музыкантом-профессионалом просто так не станешь.
— Самое главное на что-нибудь решиться. Дальнейшее зависит только от тебя, — махнул рукой Эрик.
— Ты так думаешь?
— Конечно. Пойми, после войны все изменится. Откроется куча возможностей.
— По мне бы лучше, чтоб все встало на прежние места.
— Приезжай к нам в Америку, — тряхнул головой Эрик. — В Америке незачем учиться в университете. У нас можно и так кем хочешь сделаться.

— Я люблю Слона, — продолжала она. — Так люблю, как никого не любила. Но я же шлюха, а не домохозяйка! Что со мной будет, когда кончится война? Он хочет, чтоб я с ним уехала в Англию. Там холодно, и, мне говорили, кошмарная еда. И там мы будем совершенно нищими. Слон не такой умник, как ты: ему бы только воевать, он для мирной жизни не создан, не думаю, чтоб он когда-нибудь разбогател. Мне моя работа здесь нравится, и мне нравится, что она дает мне свободу. Почему я должна с этим распрощаться?

Ситуация вышла запутанная. Джеймс спросил Элену, как она поступит, если найдется способ избежать брака.

— Мне бы хотелось пробыть со Слоном до окончания войны, — сказала она. — После мне останется еще лет пять протрубить, накоплю деньжат, открою собственный бордель, самый шикарный в Неаполе. А дальше, — она развела руками, — красота уж будет не та, так что, может, и присмотрю кого-нибудь, да и выскочу замуж.

Лишь когда у Абелины начали от голода подкашиваться ноги, они решились постучаться в одну из дверей. Удивительно, но им дали поесть, — женщина провела их в кухню и дала немного вареного риса. Ливия от души благодарила ее: видно было, что женщина и сама пробивается впроголодь, к тому же и прохожих кормить было рискованно из-за учиняемых немцами расправ.
Женщина отмахнулась от благодарственных слов.
— У меня сын воюет в России, — сказала она. — Если я не пущу вас на порог, может, и его там не пустят. А накормлю вас, тогда, может, Господь позаботится, чтоб и его там кто накормил.

Джеймс узнал, что у тела есть свой язык, нечто между словом и молчанием. Иногда он перекликался с изысканной ритмичной мелодикой итальянского, иногда отдавался упорным твердым англо-саксонским гортанным отзвуком. И, как с любым другим языком, этим мало-помалу бегло овладеваешь, оттачивая нюансы, выправляя акцент. Как много новых интонаций предстоит постичь: легкий шелест поцелуя, нежное стаккато ласкающего кожу языка, резкая модуляция прерывистых вздохов или стонов; каждая интонация — многокрасочный взрыв значений, каждая может быть прочтена десятками разных способов.
Нет для этого языка ни самоучителей, ни словарей. Ты овладеваешь им, учась его слушать, путем проб и ошибок, повторяя в ответ то, что адресовано тебе. И никогда невозможно сказать, что ты окончательно его постиг, просто постепенно осознаешь, что больше перевод тебе не нужен — и то, что произнесено, гораздо важней, чем, как это произнесено, и то, что совершают двое, — не просто секс, а начало долгого разговора.