Олег Даль. Дневники. Письма. Воспоминания

День Хемингуэя.
«В то время я начинал писать, и самое трудное для меня, помимо ясного сознания того, что действительно чувствуешь, а не того, что полагается чувствовать и что тебе внушено, было изображение самого факта, тех вещей и явлений, которые вызывают испытываемые чувства».
1-я задача: выделить истинное ощущение, не спутать его с тем, что полагается чувствовать, или с тем, что тебе внушено.
2-я задача: изобразить сам факт, который вызывает эти подлинные чувства.
3-я, и главная, задача — «проникнуть в самую суть явлений».
Я удивительно четко понимаю эту программу. Вот где множество ответов на вопросы, каковые задает мне моя профессия.Перечитал еще раз. Бог мой, какой умница и какое подспорье для меня.

Самая лучшая похвала пьесе, спектаклю, фильму: «Написано, сыграно с блистательной фактографичностью — реальная пьеса о реальных людях».
Вдумайтесь хорошенько в эту фразу, и вы обнаружите в ней полное отсутствие смысла.
Реальная пьеса о реальных людях — что сие означает?
Реальная пьеса с реальными людьми в реальном театре, на реальной сцене — перед реальными зрителями.
Реальный бегемот — это реальный бегемот.
Реальная кошка — это реальная кошка.
И, заметьте, кошка — не бегемот, а бегемот — не кошка, хотя они более чем реальны.
Что такое реальная пьеса о реальных людях?
«Берег» Бондарева — реальная пьеса?
Да. А «Гамлет» Шекспира? Да.
Но воображение справляется со второй не хуже и получает значительно большее удовлетворение.

Килограммы мусора, который критиками именуется «правдивым отображением жизни», вываливается ежегодно, если не ежемесячно — на наши сцены, на белые экраны кинотеатров, на голубые телеэкраны телевизоров. Давит! Но проходит очень малое время, и все это выметается прочь из сознания — не задерживаясь и часа.
А что же критики? Многие критики, очень многие критики — оказывают самый сердечный прием банальным пьесам и сценариям. А я спрашиваю себя — почему?
А потому что их очень легко объяснить. А понять?! Ну, об этом и речи быть не может…

В. Высоцкому. Брату
Сейчас я вспоминаю…
Мы прощались… Навсегда.
Сейчас я понял… Понимаю…
Разорванность следа…
Начало мая…
Спотыкаюсь…
Слова, слова, слова.
Сорока бьет хвостом.
Снег опадает, обнажая
Нагую холодность ветвей.
И вот последняя глава
Пахнула розовым кустом,
Тоску и лживость обещая,
И умерла в груди моей.
Покой-покой…
И одиночество, и злоба,
И плачу я во сне, и просыпаюсь…
Обида — серебристый месяц.
Клейменость — горя проба.
И снова каюсь. Каюсь. Каюсь,
Держа в руках разорванное сердце…
---- Монино. Январь. 1981 г.

Самое лучшее теперь время для меня — бессонница.
Я могу жить своей жизнью. Я стал чуть-чуть выпивать. Это плохо для работы, но хорошо для души.
Работа не приносит мне удовольствие. Мне даже странно, что когда-то я считал ее для себя всем. Вернее, она заменяла мне все. Вернее, все было в ней. Было. Работа осталась, а все, что ее наполняло, умерло. Или ушло. Или переродилось. Вот и верь диалектике. Содержание исчезло, а форма осталась. Она даже не стала другой. Она осталась как старый дом, из которого уехали люди.

Вы еще обронили фразу: «А я хотел бы пожить там, где ты. И тишина, и воздух свежий, и от центра далеко».
Да, две комнаты, одна на восток, другая на запад, лес рядом, на лыжах походить можно, народ кругом здоровый от портвейна и кислорода. Вас-то в лицо не знают, предлагать «пропустить стаканчик» не будут. И тишина обеспечена: наверху две кобылы из кулинарного техникума на «пианине» в четыре руки шарашат «Листья желтые», внизу — милиционер свое грудное дитя успокаивает — как будто тот от него в километре находится. И прелесть еще в том, что жизнь можно изучать, не выходя из дома. Напротив — все квартиры соседнего дома насквозь просматриваются. (О. Даль – Эфросу. 7 марта 1978 года)