60-70-е... Записки о неофициальной жизни в Москве

Я всегда испытывал чувство, что любая вещь, любой предмет были не предметом в ряду других предметов, «вещью среди вещей», четко отделенных друг от друга, со своими очертаниями, присущей только им завершенной формой, - нет, они представляли для меня нечто совсем другое. Чтобы было понятно, что я имею в виду, я хочу обратиться к способу обработки мраморной скульптуры, так часто использовавшемуся Роденом, Голубкиной, вообще импрессионистами. У них тело, голова, руки как бы выпрастываются, высовываются, мучительно вырываются из бесформенной, вязкой, монолитной глыбы-материка, но до конца отделиться, высвободиться они не могут. Некоторые части свободны, завершены, другие полностью тонут, погружены в бесформенную целостность, но в принципе мы постоянно видим связанность и единоборство, вражду двух начал: осмысленной живой вещи и бессмысленного мертвого блока. Все вещи, которые нас окружают, по моему мнению «плохие» именно в этом «скульптурном» смысле. Они только отчасти имеют вид и функции чашек, телевизоров, стульев, трамваев, домов и т.д., но большей частью они принадлежат к тому безглазому, бессловесному и безобразному «ничто», тому хаосу, который насквозь проникает, пропитывает все, что нас окружает. Это «ничто» во много раз плотнее, целостнее, активнее, значимее, чем то, что из него хочет выделиться, что ему противостоит. Оно, это «ничто», смеется над каждым предметом, справедливо видя в нем мизерности, а также случайность, временность этих «предметов», будь они хоть прочны как железо или огромны как города.