Черный принц

Другое

Бедняга Фрэнсис органически не способен быть главным героем.
Фрэнсис принадлежит к печальному сонму теоретиков-недоучек, которые перед лицом уникальности личной судьбы в ужасе прячутся за общими местами тупого «символизма». Фрэнсис хотел «истолковать» меня.
Брэдли, вы не могли бы сюда приехать? Я, кажется, убил свою жену.
... того благородного пепельно-зеленого оттенка, который приобретается только после пятидесяти лет постепенного выцветания.
Он стоял передо мною, и вид у него был до отвращения смиренный.
Беды наших друзей мы, естественно, воспринимаем с определенным удовольствием, которое вовсе не исключает дружеских чувств. Отчасти, но не полностью это объясняется тем, что нам импонируют полномочия помощника, которые нам при этом достаются. И чем внезапнее или неприличнее беда, тем нам приятнее. Я был очень привязан и...
Женский плач пугает и мучит нас сознанием вины; а этот женский плач был ужасен.
Иногда только, если ей нездоровится или что-нибудь такое, она прицепится к какому-нибудь месту.
... я перепугался и стукнул ее: надо же было, чтобы она замолчала. Совершенно не могу выносить крики, вопли и сцены, я их просто боюсь.
В воздухе стоял теплый, нескромный, обезоруживающий запах пота и пудры.
Вся комната дышала немым ужасом смертной плоти, тупым, бездушным, необратимым.
Рука моя ощутила мягкое тепло влажной ступни в коричневом чулке. Едкий кислый запах влился в пресную атмосферу комнаты.
Уснуть! Когда у меня на душе такое! Я в аду – он отнял всю мою жизнь.
У меня есть правило – никогда не знакомить между собой своих друзей и близких.
... имел, как и все неудачники, особый талант навлекать неприятности.
Я чувствовал себя совсем разбитым и как-то неопределенно встревоженным.
Вообще неправильно уступать, если потом будешь мучиться и раскаиваться, нельзя этого делать.
Она очень женственная женщина. В таких всегда скрыта большая сила. Она удивительная женщина.
Не одобрять вещи – это куда ни шло. Плохо не одобрять людей. Можешь оказаться в изоляции.
Увы, я принадлежу, выражаясь словами Шекспира, к тем, «у кого нет музыки в душе», к тем, кто «способен на грабеж, измену, хитрость».
... состоянии какой-то обреченной умственной апатии.
... лондонцы так привыкли ко всякого рода «чудикам», что особого интереса он не вызывал.
... в переходном возрасте она утратила миловидность, стала скованной и угрюмо-агрессивной по отношению ко всему свету. Родители были ею очарованы и одновременно разочарованы. Угрюмость была мне по сердцу – терпеть не могу игривых, веселеньких девочек.
Трудно помочь человеку писать книги, вероятно, даже невозможно. Ведь я бьюсь, но почти ничего не добиваюсь.
«Илиада», «Божественная комедия» или «Сыновья и любовники», Миссис Далловей.
Здесь царит чуть пыльная, тускловатая, задумчивая атмосфера внутренней сосредоточенности и сильно пахнет, вероятно, даже в буквальном смысле, стариной (не гнилью, не сухим распадом, а как бы пудрой, прахом).
Последние месяцы я жил, обуреваемый попеременно скукой и отчаянием, трудясь над неким смутным творческим замыслом.
Я, должен признаться, страстный и суеверный любитель писать письма. Если у меня возникает какое-нибудь затруднение, я всегда предпочитаю написать сколь угодно длинное письмо, чем просто взять трубку и позвонить по телефону. Я придаю письмам магическое значение. Почему-то я убежден, что выразить в письме какое-нибудь пожелание равносильно тому, чтобы осуществить его. Письмо – это стена, за которой можно спрятаться, отсрочка важных свершений, защитный талисман, заговоренный от жизни, это почти безошибочный способ воздействия.
Посторонний человек не поймет, и мысли, которые у него возникают, – уже бестактность.
Мы готовы простить свидетелей нашей низости, но не свидетелей нашего унижения.
По моему мнению, тебе следует прочесть «Илиаду» и «Одиссею» в любом достоверном переводе. (Если будет не хватать времени, то одну «Илиаду».) Это величайшие произведения мировой литературы, в них грандиозные идеи выражены в форме, утонченной до простоты.
А о писательстве особенно не заботься. Искусство – неблагодарный и часто безвозмездный труд; в твоем возрасте гораздо важнее наслаждаться им, чем служить ему.
Буду весьма обязан, если Вы поймете настоящее письмо только в том смысле, который в нем содержится, и ни в каком ином. И не будете вычитывать «между строк» сердечные приветы и прочее.
Какое чувство меня взволновало? Страх? Удивительно, как трудно порой назвать терзающее тебя чувство. Бывает, что это и не нужно, а бывает ужасно важно. Ненависть?
Ванная комната в моей квартире была из тех, куда, сколько их ни вылизывай, все равно противно зайти.
... женщины, быть может бессознательно, передают дочерям свою глубокую неудовлетворенность жизнью. Оно родилось у нее или, во всяком случае, утвердилось благодаря сознанию, что она вышла замуж в некотором смысле «ниже себя».
Он отличался невежеством, шикарными замашками, «сочным» голосом и обманчиво импозантной внешностью. Он слишком много пил и слишком много смеялся.
Не понимаю, как может человек все время так страдать и оставаться в живых!
И я все время мирилась с этим, потому что ничего другого не оставалось… – Присцилла, и сейчас тоже ничего другого не остается. Разумеется, ты страдаешь, все, кто состоит в браке, страдают, но ведь нельзя же начинать жизнь заново в пятьдесят лет или сколько там тебе сейчас…
Я просто-напросто не настолько любил ее, чтобы она могла на меня рассчитывать.
Мне противна и страшна была сама мысль о «нервном расстройстве», этом наполовину сознательном уходе от упорядоченной жизни, к которому в наши дни принято относиться с такой терпимостью.
Ты сказал, мне некуда уйти. Нет, есть еще куда: в смерть.
Когда верующий – счастливый человек! – просит Бога отпустить ему не только те грехи, которые он за собой помнит, но и те, которых он не помнит, и, еще того трогательнее, те грехи, которых он, по темноте своей, вообще за грехи не считает, каким грандиозным должно быть даруемое ему чувство освобождения и наступающего затем покоя!
Только того, кто вульгарен, может беспокоить хвала, которая достается другим.
Почти любая повесть о наших делах комична. Мы безгранично смешны в глазах друг друга. Даже любимейшее существо смешно для своего обожателя.
Позднее я с грустью осознал безнадежное непонимание, разделявшее моих родителей.
... самые дурацкие современные затеи могут обладать успокоительным простодушием, могут служить якорем спасения. Они – жалкая замена искусства, мысли и святости, но все-таки замена, и потому, может быть, и в них есть что-то святое. Домовитость, наверно, была спасением для моей сестры, спасением для многих женщин. Иначе быть не могло – либо простота, либо безумие.
Уродство жизни без флера очарования.
... я чувствовала себя такой несчастной, а он сидел напротив и читал газету.
Мне никогда не хотелось иметь детей, и я не понимаю этого желания в других.
Я знаю, два человека могут быть проклятием друг для друга…
... деловито обмазывала нос какой-то желтовато-розовой дрянью.
Сильные чувства затянули комнату дымным флером, лишили ее света, воздуха.
Женщина постарше флиртует, сохраняя четкость мысли и самообладание, и ее выпады от этого оказываются гораздо сокрушительнее слепых порывов молодости.
... я припомнил, как она всегда ловко парировала все, что ей говорилось, не гнушаясь ничем, лишь бы за ней во всех случаях жизни оставалось последнее слово.
Ужас, что мы с тобой наделали, верно? Так влезли друг другу в печенки, что свет стал не мил.
Ей хочется иметь вокруг себя эти жалкие вещицы, в них все ее утешение. Больше у нее ничего не осталось в жизни.
Жить под одной крышей со стареющей истеричкой, я вам скажу, не шутки.
Эта картинка любовного счастья наполнила меня ненавистью и отвращением.
Наверно, именно эта маленькая область бесспорных обязательств, которые берет на себя человек, и есть его спасение, спасение от звериной, эгоцентрической ночи, находящейся в непосредственной близости от любого, самого цивилизованного из нас.
Лиса была изящна, вся новенькая с иголочки, прямо из рук творца, ослепительно рыжая, в черных чулках, с белой кисточкой на хвосте.
Вся моя жизнь – одни мысли.
А когда она вдруг вытянула шею и неловко, ничуть не смущаясь, потерлась щекой о мое плечо, я неожиданно для себя испытал довольно приятное чувство полнейшей беспомощности.
... эти ничего не значащие, общепринятые жесты служат порой лишь своего рода прививкой против сильных чувств.
Хотелось поскорее остаться в одиночестве и подумать.
Они так боятся быть обыкновенными.
Я обнаружил, что сердце мое довольно сильно бьется. Я никак не мог понять, случилось со мной что-то очень важное или нет. Завтра, подумал я, все будет ясно.
Одно из многих отличий жизни от искусства, мой любезный друг, состоит в том, что персонажи в искусстве всегда сохраняют достоинство, а люди в жизни – нет.
Но именно из-за своей молодости они и не в состоянии понять, что все события имеют последствия.
Есть люди, которые просто автоматически возбуждают в нас навязчивое эгоистическое беспокойство, неотступную досаду. Подобные диалектические скачки из количества в качество – не редкость в человеческих отношениях.
Мне надо было многое обдумать, и я хотел обдумывать без дальнейшего вмешательства внешних событий. Кроме того, мне нужен был собутыльник, раз в жизни мне захотелось посидеть и поболтать – не о том, понятно, что произошло на самом деле, а совсем о других вещах.
Когда у человека есть тайная радость, ему приятно потолковать о чем угодно, о предметах совершенно посторонних.
... меня даже тянуло сесть и написать ей туманно-неопределенное письмо.
Я, конечно, люблю Арнольда, но и ненавижу тоже, можно любить и в то же время не прощать какие-то вещи.
... я одинокая, стареющая женщина, а Вы – старый друг, и мне так хочется обнять Вас, очутиться на минуту рядом с кем-то, кто молод, красив, не испорчен и не растрачен, с кем-то, у кого есть будущее.
Настоящее страдание само отрезает к себе все дороги.
Влажные губы проползли у меня по щеке и устроились на моих губах, точно небесная улитка, замкнувшая великие врата.
Может быть, он в самом деле существует, этот новый мир, о котором она говорила. Могу ли я войти в него, не совершив предательства?
... я ужасно боюсь как раз сейчас оказаться чем-нибудь связанным. Вы, наверно, подумаете, что я низкий и бессердечный человек, но я в самом деле ценю и разделяю…
Да благословит вас ваш бог.
Но очень скоро перестал что-либо соображать и только чувствовал вокруг себя огненные волны неопределенного, ненаправленного физического желания.
... у меня никогда не было четкого самоощущения, а как можно с достаточной ясностью описать то, что видится расплывчато себе самому.
... перемены в одной области нередко предвещают, как бы отражают изменения, казалось бы, совсем другого порядка. Вдруг начинаешь ощущать какое-то подспудное течение, властную руку рока, происходят удивительные совпадения, и мир наполняется знамениями. И это вовсе не вздор и не бред параноика. Такие ощущения действительно могут отражать реальные, хотя еще не осознанные метаморфозы.
Я испытывал мучительную потребность сделать, предпринять что-то – обычный удел человека, не знающего, как ему поступить. Кажется, совершишь какой-нибудь поступок, уедешь, вернешься, отправишь письмо и тем избавишься от нервного беспокойства, которое в действительности есть не что иное, как боязнь, боязнь будущего, принимающая формы страха перед собственными темными сиюминутными желаниями, это и есть тот самый страх, о котором говорят философы, он рождается не столько от ощущения пустоты, сколько от холодящего душу чувства, что ты находишься во власти могущественных, но еще не выявившихся сил.
Чего только не случается с людьми в браке – один убивает жену, другой не знает, что его жена еврейка…
Вернуться к Роджеру я не могу, он умерщвляет мне душу, он сводит меня с ума.
... просыпаться каждое утро и каждое утро убеждаться, что все по-прежнему, что ты – это ты и от этого ужаса никуда не деться.
Мне редко случалось видеть плачущего мужчину, зрелище это внушает мне страх и отвращение.
Какая боль. Я не такой, как все люди, у меня жизнь не складывается, ничего не выходит. И вот теперь вы меня выгоните, а ведь если б вы только знали, боже мой…
И ощущение того, что Рейчел уже немолода, что она замучена, тоже волновало и трогало меня.
А дамам всегда особенно нравится соблазнять аскетов.
С женой своего лучшего друга нельзя… – Чего? – Ничего.
Вид у них был пасторальный.
Делая подарки, мы ублажаем собственную натуру.
Ноги не стареют.
... конечно, заметно, что она еврейка: этот изогнутый умный рот, этот хитрый закругленный нос, затененный змеиный глаз.
Между мужчиной и женщиной дружба невозможна, – сказал я. Я это только что, во внезапном озарении, со всей ясностью понял.
Богатые приятнее, спокойнее, уравновешеннее.
Я хочу удовольствия и счастья, а не пошлой чувственной неразберихи.
Совершая дурные поступки, мы стараемся обезболить собственное воображение.
Привилегия женщины – спасать себя за счет мужчины.
Я не думаю, что достиг бы большего, если бы писал меньше. Меньше просто и будет меньше, только и всего. Я могу.
Мы должны спорить, бороться, если хотим любить. Не будьте со мной так холодны.
В этой ее неряшливости, нечесанности, распоясанности было для меня что-то физически привлекательное. Какая-то интимность, благодаря которой я теперь чувствовал себя гораздо ближе к ней, чем тогда, когда мы лежали с ней в постели.

Философия

Слишком часто те, кто кричит правду безучастному миру, в конце концов не выдерживают, умолкают или начинают сомневаться "в ясности собственного рассудка".
Я знаю, что люди обычно имеют о себе совершенно искаженное представление. По-настоящему человек проявляется в долгой цепи дел, а не в кратком перечне самотолкования.
Я никогда не стремился к приятности за счет правды.
Какой момент надо считать решающим? Величие в том и состоит, чтобы определить его, определив же, удержать и растянуть.
Надо постоянно размышлять об абсурдности случая, что еще поучительнее, чем думать о смерти.
... можно сказать, что моя жизнь была возвышенно скучной – прекрасная скучная жизнь.
... я иногда жалел, что не вел дневника. Человеческая способность забывать поистине безгранична.
Перечитывая сейчас это предисловие, я убеждаюсь, сколь неполно передает оно мою сущность. Как мало вообще могут передать слова, если только это не слова гения.
Любого человека, даже самого великого, ничего не стоит сломить, спасения нет ни для кого. Любая теория, отрицающая это, лжива.
Я не коллекционирую, я просто накапливаю.
Неизвестное всегда представляется значительнее, чем оно есть на самом деле.
Бывает, что близкие друзья соглашаются между собой о том, что в чем-то важном они не согласны, и эту область обходят молчанием.
Мы часто спешим занять те позиции, которые особенно боимся уступить враждебным нам силам.
Чтобы существовать как личность, надо уметь провести границы и сказать чему-то «нет». Я не желаю туманным комком протоплазмы блуждать по чужим жизням. Такое зыбкое сочувствие ко всем исключает действительное понимание кого бы то ни было…
Надо уметь держать язык за зубами. Не только не судачить, но иногда даже не думать о других людях. Настоящие мысли рождаются из молчания.
... нельзя так отвергать людей, нельзя их вычеркивать. Надо относиться к ним с любопытством. Любопытство – это своего рода милосердие.
В то же время нельзя отрицать, что жизнь страшна, лишена смысла, подвержена игре случая, что над нею властвуют боль и ожидание смерти.
Как может человек «правильно» описать другого? Как может человек описать самого себя? С какой жеманной притворной скромностью, с каким наигранным доверительным простодушием приступаем мы к этой задаче! «Я пуританин» и так далее. Б-р-р! Как могут не быть фальшивыми такие утверждения? Даже «Я высок ростом» – звучит по-разному, в зависимости от контекста.
Мы защищаемся от бед описаниями и смиряем мир силлогизмам.
В жизни нет отдельных, пустых, немаркированных моментов, в которые можно поступать как попало, с тем чтобы потом продолжать существование с того места, на котором остановились. Дурные люди считают время прерывным, они нарочно притупляют свое восприятие естественной причинности.
Элементарная забота о собственном достоинстве, чувство формы, чувство стиля толкают нас на низкие поступки чаще, чем можно себе представить, исследуя общепринятые понятия греха. Добродетельный человек подчас кажется нелепым просто потому, что пренебрегает бессчетными мелкими возможностями сподличать и придать себе «хороший» вид. Отдавая предпочтение истине перед формой, он не думает ежечасно о том, как выглядят его действия.
Неуверенность всего более характеризует это животное по имени человек.
Вероятно, тот, чья жизнь не есть служение, больше чем на минимальное сопротивление не способен.
... изредка и на очень краткий миг даже худший из людей может устремиться к добру.
Счастлива та цивилизация, которая с детства приучает людей хотя бы некоторые из естественных проявлений личности считать немыслимыми и недопустимыми.
Есть люди, у которых сила воли заменяет мораль.
Чтобы свергнуть тирана и в обществе, и в личной жизни, надо уметь ненавидеть.
Мы закрываем глаза на то, что делаем, покуда не оказывается, что уже ничего нельзя изменить.
Жизнь – это мука, мука, которую осознаешь. И все наши маленькие уловки – это только дозы морфия, чтобы не кричать.
Мир – это юдоль страданий. Пожалуй, в конечном счете это самое точное его определение. Человек – животное, постоянно страдающее от тревоги, боли и страха, жертва того, что буддисты зовут «dukha» – неослабной, неутолимой муки, испытываемой теми, кто жадно алчет призрачных благ. Однако в этой юдоли мук есть свои холмы и лощины. Все мы страдаем, но страдаем так чудовищно разнообразно. Кто знает, возможно, для просвещенного ума участь желчного миллионера кажется не легче участи голодного крестьянина. Быть может, миллионер даже в большей степени заслуживает искреннего участия, поскольку обманчивые утехи и скоротечные радости уводят его с истинного пути, а лишения крестьянина, хочешь не хочешь, учат его мудрости. Однако такое суждение пристало лишь просвещенным умам, если же их произнесут уста простого смертного, его справедливо обвинят в легкомыслии.
Каждый человек мелок и смешон в глазах ближнего. У каждого есть представление о самом себе, и это представление ложно. Однако представления эти нам, конечно, необходимы, ими мы живы, и не так-то легко расстаемся с ними, в последнюю очередь с иллюзиями достоинства, трагедии и искупительного страдания.
О душе мы всегда говорим метафорами, их надо, употребив, тут же вышвыривать вон.
Все люди – комические фигуры.
Творец форм обречен на бесформие.

Любовь

Любовь забывается, как я вскоре смогу убедиться.
Сперва я видел в ней дарительницу жизни. Потом – дарительницу смерти. Бывают такие женщины. Они заражают вас энергией, которая как будто открывает перед вами мир; а потом вдруг в один прекрасный день обнаруживается, что вас пожирают живьем.
Откровенная глупость может быть по-своему неотразима в женщине. Я, во всяком случае, не остался равнодушен.
Может ли что-нибудь сравниться с мутным, гнетущим ощущением, которое остается от неудавшегося брака? А с ненавистью, которую испытываешь к бывшему супругу или супруге? (Как смеют они быть счастливыми?) Не верю тем, кто в этой связи толкует о «дружеских отношениях».
Я не выношу эту манеру женатых людей, быть может, неосознанную, изображать из себя не только более счастливых, но в каком-то отношении и более нравственных индивидуумов, чем вы.
Загадочная вещь – брак. Странный и бурный мир – мир супружества.
Брак – это загадочная область.
Супружество, я уже говорил, – очень странная вещь. Непонятно вообще, как оно существует. По-моему, когда люди хвастают, что счастливы в браке, это самообман, если не прямая ложь. Человеческая душа не предназначена для постоянного соприкосновения с душой другого человека, из такой насильственной близости нередко родится бесконечное одиночество, терпеть которое предписано правилами игры. Ничто не может сравниться с бесплодным одиночеством двоих в одной клетке. Те, кто снаружи, еще могут, если им надо, сознательно или инстинктивно искать избавления в близости других людей. Но единство двоих не способно к внешнему общению, счастье еще, если с годами оно сохраняет способность к общению внутри себя. Или это во мне говорит голос завистливого неудачника? Я имею в виду, разумеется, обычные «счастливые браки». В тех же случаях, когда единство двоих оказывается генератором взаимной вражды, получается уже ад в чистом виде.
Серьезный поцелуй способен преобразить мир, нельзя, чтобы он совершался просто из соображений стиля, ради полноты картины.
Когда внезапно возрождается минувшее, даже без кошмаров, у всякого может закружиться голова.
Примечательно, какие грандиозные преграды стоят на пути к близости между людьми и как они рассыпаются от одного легчайшего прикосновения. Достаточно взять другого человека за руку определенным образом, даже просто определенным образом заглянуть ему в глаза, и мир вокруг вас навеки преобразится.
Удивительно, в литературе так часто говорят о том, что люди влюбляются, но так редко по-настоящему описано, как это происходит. Ведь это же поразительное явление, для многих – самое потрясающее событие в жизни, куда более потрясающее, чем все ужасы на свете, потому что влюбленность противоестественна. К тому же люди, никогда без памяти не влюблявшиеся в тех, кого они давно знают, могут усомниться, что это вообще возможно. Позвольте мне уверить их, что это возможно.
Любить ее уже было достаточным счастьем.
Как пугает нас эта черная тень, когда мы вдруг замечаем ее в чужой жизни. Как непосильна бывает для нас любовь, которую испытывает к нам кто-то. Почему даже безответная любовь приносит радость?
Когда проходит первоначальное озарение, любовь требует стратегии; отказаться от нее мы не можем, хотя часто она и означает начало конца.
Покупать подарок – разве это не общепризнанный симптом любви? Это просто sine qua non (если тебе не хочется сделать ей подарок – значит, ты ее не любишь).
Когда любишь, трудно представить себе, что от любви можно исцелиться.
Есть мгновения райского блаженства, которые стоят тысячелетних мук ада, по крайней мере, так мы думаем, но не всегда ясно осознаем это в тот момент.
Сомневаться ведь невозможно! Правда? – Нет, – сказал я, – невозможно. Когда сомневаешься, значит, уже не то.
Любовь – реальность, возможно, единственная реальность. – Это душевное состояние. – Истинное душевное состояние.
Чтобы возникла такая ненависть, надо много любви.
Потребность человеческого сердца в любви и в знании безгранична. Но большинство людей осознают это, только когда любят. Тогда они твердо знают, чего хотят.

Искусство

Настоящее искусство выражает правду, оно и есть правда, быть может, единственная правда.
Надерганные из жизни подробности – это не искусство.
По-моему, бессмысленно быть художником, если не добиваться совершенства.
... технике следует уделять первостепенное внимание, ты согласен? Это все равно как надо обучиться рисунку, прежде чем приниматься за живопись.
Самое важное, что должен научиться делать писатель, это рвать написанное.
Искусство имеет дело с Правдой, и не главным образом, а исключительно. Эти два слова – в сущности, синонимы. И художник ищет особый язык, чтобы высказать на нем правду. Если уж пишешь, то пиши от сердца, но осторожно, объективно. Ни в коем случае не позируй. Записывай мелочи, которые тебе представляются правдивыми. Со временем ты, может быть, найдешь в них также и красоту.
Искусство (как я объяснил Джулиан) – это выражение правды, для некоторых случаев – единственный способ выражения.
Как я уже говорил вначале, всякий художник знает, что промежуток, отделяющий одну стадию творчества, когда замысел еще не настолько созрел, чтобы осуществиться, от другой стадии, когда уже поздно над ним работать, часто бывает тонок, как игла. Гений, быть может, в том и состоит, чтобы растягивать этот тонкий промежуток на весь рабочий период. Большинство художников по лени, усталости, неумению сосредоточиться переходят, не успев оглянуться, прямо из первой стадии во вторую, с какими бы надеждами и благими намерениями ни приступали они к новой работе.
Только гению позволительно писать, «не вымарав ни строчки».
Имеет ли художник право на радость? Должен ли тот, кто хочет утешить, непременно быть лжецом?
Слова существуют, чтобы скрывать, искусство – это сокрытие. Истина выявляется в таинственности и строгости немногословия.
Эротическая любовь не способна породить искусство. Точнее, способна, но только плохое искусство. Энергию духа за какой-то чертой можно назвать сексуальной энергией. Мне нет до этого дела. Все равно глубинный источник человеческой любви не является источником искусства. Демон любви – это не демон искусства. Любовь – это обладание и самоутверждение.
Искусство – вещь неудобная, с ним шутки плохи. Искусство выражает единственную правду, которая в конечном счете имеет значение. Только при свете искусства могут быть исправлены дела человеческие. А дальше искусства, могу вас всех заверить, нет Ничего.