Цитаты из книги Купол

Она прижалась ко мне, а я встал, приблизился к зеркалу — глубокий старик смотрел на меня от туда.

Я тебя таким всегда и представляла, и ждала. Когда ты набегаешься, а потом вернешься старичком, тебе ничего уже не надо будет от жизни. Честолюбие, измучившее твою душу, иссякнет, душа очистится, и ты сам поймешь, насколько ты радостен, светел, духовен и чист. Ты именно духовен. Такие люди, как ты, очень болезненно переживают плотские муки, они страдают от того, что для других естественно, им тягостны их желания, они готовы даже покончить с собою, если им кажется, что у них что-то не так. Но теперь для тебя все осталось позади. Ты не томишься более плотью.

Для меня настало время неожиданных открытий. Не веря сам себе, я начал догадываться, что помимо видимой жизни, где все говорили прекрасные и замечательные слова, обличали и громили, впадали в душевный и умственный пафос, существует некое невидимое движение людей, и в этом движении важны совершенно иные вещи; там влиятельны люди, которые были и будут влиятельны всегда, при любых режимах, там не любят выскочек, но ценят энергию, предприимчивость и гибкость, все то, что впоследствии будет названо профессионализмом и чего во мне не было ни на йоту. И самое верное, что мне нужно было сделать, пока ветер дует в мою сторону и я представляю некую ценность и интерес, понравиться этим людям, зацепиться, заземлиться здесь, в этом городе, например, удачно жениться, породниться, переехать из служебного помещения в собственную квартиру где-нибудь на Аэропорте или в Сивцевом Вражке, куда когда-то не попал мой безрассудный отец.

Я понимал, что человеческое существование никак не зависит от внешних условий, и то, что мы называем счастьем, в действительности есть лишь наше неуловимое переживание, наша способность забываться и оказываться в иной реальности, некое особое искусство, которое я и пытался постигать, когда бродил ночами по Москве; стремление чуть-чуть оторваться и переместить центр тяжести души; сдвиг, который оказывается достаточным, чтобы человек переставал страдать и помнить, кто он есть на самом деле. И ежели эту способность, куда более ценную, чем математический талант, в себе развить, то можно будет и здесь, в Чагодае, прожить безумно интересную жизнь, и не знать никакой тоски и ускользнуть от чудовищного тоталитарного надзора, которому я, раздетый и несвободный, был подвержен среди одетых людей.

Я слушал его и не понимал, зачем и почему он это говорит и почему я должен слушать то, что меня совершенно не интересует. Я был сыт и Россией, и Чагодаем, и душевными поисками, и самокопаниями — всеми этими диссидентскими идеями и патриотическими ссылками на войну. Да сколь ко же можно на нее ссылаться? Все это во мне перегорело, и хотелось одного — свободы, вырваться из-под этого колпака. А что будет с Россией, сгинет она или останется, меня не интересовало. Не любил я свою родину, ни большую, ни малую — так не любишь больше всего человека, с кем связан по крови — брата ли, сестру, а иной раз отца с матерью, оттого и ненавидишь, что выбирать не приходится. Я не жил в других странах, не знал, как они выглядели и каким там было человеческое существование — может быть, и там я точно так же страдал бы, был всем недоволен и ни в чем не преуспел; может быть, я вообще был из тех людей, которым плохо всегда и везде, и всякий раз в том убеждал меня Морозкин, как будто догадывался, что сокровенной мечтой моей было уехать.

— Но даже если ты удерешь и начнешь поливать все здешнее грязью и скажешь, что твоя ро дина — это большая помойка, будешь распинаться, как ты страдал под коммунистами, — все равно поначалу тебе заплатят тридцать сребреников, а потом используют и выкинут как сам знаешь что! И ты удавишься, удавишься! Понял!

Так прошло два летних месяца, когда мы Лобились почти каждый вечер, пока однажды она не пришла ко мне и не сказала тихо, но ее медовые глаза светились и ликовали:

— У нас будет ребенок.

Она смотрела с нежностью, а я чувствовал мелкий сыпучий страх, который тонким песком, как в стихах Гарсиа Лорки, что твердила мне давным-давно Марина, струился по коже, и страх был сильнее даже, чем в те часы, когда в моей комнате проводили обыск и когда везли бог знает куда по равнодушной Москве. Ей-богу, легче было бороться с режимом и даже отсидеть срок, чем сделать такую простую вещь, как на всю жизнь принять отцовство.

Никто не сомневался, что после университета меня сразу же возьмут в аспирантуру, я играючи напишу кандидатскую диссертацию, к тридцати годам наверняка стану доктором наук, профессором и займу важную должность.
     Видит бог, я никогда не думал ни об этих должностях, ни о карьере, я не хотел, чтобы математика служила мне, но сам мечтал навсегда остаться ее смиренным послушником. Мне казалось, она является ключом к некой тайне, которую я призван разгадать, я свято верил в Пифагорово изречение о том, что в основе мира лежит число, и никакие блага земного мира радость и трепет этой разгадки не могли мне заменить.

Он заставлял нас искать в музыке то, что мы знали в математике, и наоборот — отыскивать в математике то, что мы слышали в музыке. Но при этом к самой математике, которая была для меня в жизни всем, он относился как к чему-то второстепенному, она представлялась ему всего лишь частью целого, и именно это целое он и стремился постичь. Хотя даже само познание здесь было не совсем точным словом это была скорее высочайшая степень восхищения, непонятного мне умиления, которое охватывало этого несчастного калеку, когда он рассуждал о любом явлении в мире: будь то музыкальное произведение, строение мироздания, теория чисел, очертание женского тела, сила медведя, цвет леопарда, интегральное исчисление, запах хвои, купола новгородских храмов, горы, цвета радуги или карта мира — все это было для него объединено. Он говорил, что математику следует изучать не здесь, в университете, и тем более не в этом уродливом здании, а где-нибудь на Байкале или высоко в горах, и очень сетовал, что на факультете нет обязательных полевых экспедиций, без которых математик обречен на поражение,

Это было, наверное, единственное, чего в интернате боялись и о чем избегали друг с другом говорить, избегали тех, над кем нависла эта угроза, и изо всех сил старались учиться хорошо; но в то время я не мог с собой ничего поделать. Было достаточно малейшего раздражителя — просвечивающего платья, полурасстегнутой кофточки, длинного разреза или короткой юбки на незнакомой женщине, и я терял покой на несколько часов и шел за этой женщиной. Наверное, в целомудренном и строгом Чагодае, где мода была совсем другая, а нравы проще, я легче пережил бы свое взросление, но тут, в громадной, полной соблазнов Москве, мне было неимоверно тяжело. Помимо страха, что меня отчислят и отправят назад в Чагодай, все эти наблюдения, подглядывания и преследования вызывали у меня ощущение, что я совершаю, нечто греховное, очень постыдное, и если кто-нибудь это поймет, то я буду жестоко и справедливо накзан. Когда же много позднее я понял, что нечаянные женские обнажения делались преднамерен с целью меня или кого-то подобного мне разжечь, я испытал невероятную обиду и злость — если бы только каждая из провоцирующих женщин знала, сколько терзания вызывали у меня их невинные уловки и сколь разрушающе действовали они на мою душу.

Спорили за городок князья владимирские, суздальские, московские, Новгородская республика Чагодай вотчиной считала, Иван Грозный опричников насылал, и смиренно принимали посадские люди чужую волю, исправно платили всем дань. Не было отродясь в Чагодае бунтовщиков, и, быть может, поэтому в смутные времена сюда ссылали на исправление мелких революционеров из партии эсеров. Однако, как ни пробовали смутьяны поднять чагодайских пролетариев на демонстрацию или стачку, ничего у них не получалось. В письмах жаловались друг другу партийцы: болото, сонное царство, и порой суеверный страх их охватывал: а вдруг вся Россия — такое же клюквенное болото и то, что в Питере и в Москве удавалось, в остальной России провалится? Некоторые этой пытки покоем не выдерживали, и если бежать не удавалось, вешались, стрелялись, с ума сходили, забрасывали революцию и женились на улыбчивых чагодайских женщинах, без устали рожавших им круглолицых детей.

Мы с отцом точно поменялись ролями, теперь он сделался главным существом в этом доме, и, прежде немного даже тяготившийся любовью матери, я ощутил не что вроде ревности и обиды. Наверное, она поступила верно любовь матери к сыну стоит недорого, эта любовь — животная, инстинктивная, и ее отсутствие просто патология, но любовь к мужу, которую женщина хранит всю жизнь, — вот что есть величайшая женская доблесть. Тогда впервые я подумал о том, что мои прежние мысли об отце-неудачнике, моя снисходительная жалость и даже презрение к нему были преждевременны и поверхностны. Одну, бесспорно, великую вещь он сделал — счастливо женился.