Windows on the World

Я улыбаюсь потому, что думаю, что если скрывать страдание, то оно исчезнет. И в каком-то смысле это правда: оно незримо, а значит, не существует, ибо мы живем в мире видимого, материального, осязаемого. Моя боль нематериальна, ее как бы нет. Я отрицаю сам себя.

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я всё время улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что думаю, что если скрывать страдание, то оно исчезнет.

Мчаться по полю ржи и ловить толпы детей, бегущих к краю пропасти, множество невинных сердец, устремившихся в пустоту. Ветер далеко разносил бы их беззаботный смех. Мчаться по залитой солнцем ржи. Что может быть лучше такой судьбы: поймать их, пока не упали. Я бы тоже хотел быть ловцом – в окнах.

«Конец света – это миг, когда сатира становится реальностью, когда метафоры реализуются буквально, а карикатуристы чувствуют себя сопляками.»

Я обвиняю себя в том, что хочу лучшего, а довольствуюсь малым.

Одиннадцатое сентября имело два диаметрально противоположных следствия: любезность внутри страны и жестокость вне ее.

Чем дальше развивается наука, тем страшнее катастрофы, тем красивее разрушения.

Мне всегда странно смотреть на своих детей. Как бы я хотел сказать им: «Я вас люблю», но сейчас уже поздно. Когда им было по три года, я повторял это до тех пор, пока они не засыпали. По утрам я будил их, щекоча им пятки. У них всегда были холодные ноги, вылезавшие из-под одеяла. Теперь они чересчур мужественны и сразу поставили меня на место.

Пустота — не обдуманный выбор. Просто это единственное, на что приятно смотреть сверху, сюда хочется попасть, здесь не полосуют тебе кожу раскаленным добела когтями, не вырывают пылающими клещами глаза. Пустота легка.
Пустота — это выход. Пустота приветлива. Пустота протягивает тебе руки.

В Америке мечты сбываются не потому, что американцы хотят, чтобы они сбылись, а потому, что они мечтают.