Часы

Она сказала: к тому, что произошло между ними летом, следует отнестись именно и только как к тому, что иногда происходит летом.

Глядя на ее лицо – квадратная челюсть, суровые невыразительные глаза, – невольно проникаешься сознанием того, что и сто лет назад люди выглядели примерно так же.

Он сломался; он отказался от своих принципов, как часто отказывался от спора просто потому, что проще было уступить.

Невозможно не уважать Мэри Кралл за ее готовность существовать на грани нищеты, за ее бесстрашные стычки с полицией, за ее страстные лекции в Нью-Йоркском университете о жалком маскараде под названием пол – она просто не оставляет вам другого выбора.

Ричард давно уж постановил, что Кларисса в ответе не только за саму себя, но за весь женский пол вместе со всеми его достоинствами и недостатками.

Она, Кларисса Воган, обычная женщина (в ее годы уже не имеет смысла прикидываться, что это не так).

Если кто-то и мог бы меня спасти, так только ты. Я потеряла все, кроме уверенности в твоей доброте.

Лоскуты неба светятся в лужах, оставшихся после ночного дождя.

Как сон, спрашивает Леонард, словно сон не процесс, а существо, которое может вести себя по-разному и быть то более, то менее покладистым.

Она в ловушке, где ей вовек суждено исполнять роль жены.

Жизнь продолжается, и ты ещё здесь. И ты благодарна. Стараешься быть благодарной.

Ее жизнь могла быть столь же непредсказуемой и опасной, как сама литература.

Она будет срезать головки георгин и штокроз и пускать их в большие чаши с водой, вызывая бурные протесты тетушек, - именно так всегда постоупала сестра Вирджинии Ванесса.

Любовь - это всегда тайна: нужно ли пытаться понять частность?

Кресло Ричарда совершенно безумно, вернее, это кресло человека, который не то чтобы сошел с ума в клиническом смысле, но позволил вещам зайти так далеко, проделал такой путь в сторону отказа от общепринятых норм питания и гигиены, что тонкая грань между безумием и отчаяньем практически стерлась.

Ричард - в дальнем углу в своем идиотском фланелевом халате (взрослой версии темно-синего детского халатика, разрисованного космическими ракетами и астронавтами в шлемах), изможденный, величественный и нелепый, как королева, которую давно свергли, а она все продолжает сидеть на троне.

Жизнь продолжается; снимают кино; мальчик-пуэрториканец серебристым шестом раскрывает с тугим хлопком тент уличного кафе. Жизнь продолжается, и ты еще здесь. И ты благодарна. Стараешься быть благодарной.

Трудно найти что-либо менее загадочное, чем стойкая неприязнь, которую большинство людей испытывают к Уолтеру Харди, продолжающему в свои сорок шесть расхаживать в бейсболках и кроссовках; загребающему непотребные деньги на сочинительстве бульварных романов о встречах и разлуках идеально сложенных юношей; способному ночь напролет танцевать под ресторанную музычку, счастливый и неутомимый, как немецкая овчарка, приносящая палку.