Сожженная карта. Человек-ящик

Читать Кобо Абэ — как копать яму в замёрзшей земле. Внешне кажется, что земля такая же, как и летом, но прорваться через смёрзшуюся толщу не так и легко, каждый сантиметр даётся с трудом. Вот вроде бы всё у Абэ несложно, а чтение тормозится и тормозится после каждого абзаца. Остановиться и подумать.

Я точно вернусь ещё к этому произведению, потому что понимаю, что сейчас не осилила и половины подсмыслов, запрятанных автором в этой простой на первый взгляд метафоре. Итак, у нас есть «человек в футляре», который решил убежать от внешнего мира, спрятавшись в картонный ящик, доходящий ему до пояса. Что самое удивительное, это действительно помогает — человека-ящика перестают замечать окружающие, а сам он постепенно переходит в качественно новое существование. И внутри этого ящика ему не остаётся ничего, как мыслить и переосмысливать, так что он выплёскивает своё безумие и перерождение на бумагу.

Ящик-панцирь. Он защищает человека от общества, ограждает от враждебных взглядов, воздвигает стену между личностью и массовостью. Абэ очень пугает общество потребления, которое перемалывает людей с несокрушимостью парового катка, превращая их в одинаковую серую студенистую массу. Ящик избавляет от власти вещизма, потому что с собой приходится носить только самое-самое необходимое. Люди-ящики уходят из дома, не работают, живут, на первый взгляд, животной жизнью, когда всё телесное отступает на второй план и исполняется походы: «хорошо быть кискою, хорошо собакою, где хочу — пописаю, где хочу — покакаю». Но это ограждение себя от обыденности вознаграждает людей-ящиков способностью видеть вещи такими, как они есть. Автобусная остановка больше не перевалочный пункт между станциями «дом» и «работа», а вполне конкретные скрипучие доски, из которых сбита лавочка, травинки, по счастливой случайности не истоптанные сапогами, свежий ветер с моря и стрекотание цикад. Казалось бы, зашторенные пластиком маленькие окошечки ящиков должны сузить горизонты, но они действуют прямо наоборот.

Ящик-кокон. Теоретически, из такого ящика должно родиться другое, более совершенное существо, которое постепенно вызревает в недрах саморефлексии. Поэтому герой испытывает такое беспокойство, когда находит сброшенный ящик, бывшую оболочку. Внутри кокона происходит постоянная почти дзенская медитация, когда личность человека стирается. Очень сложный для понимания момент — как ящик превращает человека из конкретного существа в абстрактное, в единого человека-ящика с сознанием, склеенным из разных личностей, который говорит разными голосами, но одним почерком. Всё это легко можно перепутать с безумием.

Ящик-символ. На самом деле, вариант защитной скорлупы не является универсальным для защиты. В романе неоднократно проскальзывает полная противоположность ящику — абсолютная нагота. Девушка, для которой ничего не стоит раздеться, на самом деле так же защищена от окружающего мира, как и люди-ящики, потому что и нагота, и картонная оболочка — всего лишь разные проявления одного и того же состояния. Не зря так часто упоминаются и другие состояния, когда человек пытается превзойти своё собственное я, например, сон после травы-ракушечника, когда человек становится рыбой и чувствует себя так же, как если бы он был в ящике.

Примечательно, что желание залезть в ящик не появляется у героев просто так, а передаётся, как вирус, от «учителя» к «ученику», причём обязательно через стадию панического страха и неприятия человека-ящика. Так любая идея, которая идёт вразрез с общепринятыми нормами, сначала воспринимается в штыки за счёт воспитания, а потом внутреннее «я» и подсознательное желание перевешивают. Один из «ящиков» и до этого уже пытался отгородиться от внешнего мира, ведь что такое фотоаппарат (система зеркал, затворничество, подглядывание, созерцание…), если не своеобразный буфер между миром и собой, в который можно безопасно смотреть, как на отражение Медузы горгоны в медном щите? Кстати, самым страшным врагом для такого затворника является государство, бродяга с кучей национальных флажков на шляпе, который пытается воткнуть их в ящик и тем самым попытаться заграбастать его под свою юрисдикцию, чтобы навязать свои правила. Ложные люди-ящики тоже являются врагами, потому что залезть в картонную коробку может каждый дурак, но далеко не всегда это будет сделано из нужных для просветления побуждений.

Крошечный роман, быстро читается, долго переваривается, однозначно в перечитываемое.

И снова у меня Кобо Абэ, видно не хватило мне в прошлом месяце его "Сожженной карты". Абэ такой странный автор, которого читаешь, не понимаешь, но хочется читать еще, потому что интересно о чем же он расскажет нам в очередной книге.

Ну и в очередной раз книга взорвала мой мозг, и оставила кучу пространства для размышлений. Снова я читаю и временами не понимаю что вообще происходит, но Кобо Абэ не про сюжет, он про насущные вопросы.

Автор рассказывает нам о людях, которые бросили все и ушли жить по другому надев на себя ящик (нам даже рассказывают как обустроить себе ящик). Понятно конечно что стать человеком-ящиком это некая аллегория, которую автор использует, что бы интереснее донести до читателя свои идеи.

Главная проблема рассказанная в книге это конечно взаимоотношения человека и общества которое его окружает. Не каждый может или хочет подстроится под общепринятые нормы, и порой уходит в свой "ящик".

Написана книга конечно очень прям закручено, и очень сложно продраться через все происходящее и сложить у себя в голове хоть какую то картинку. Я наверное не смог проникнуть в глубь всего происходящего.

"Кем бы ты ни был, мир тебе и свет,
Кем бы ты ни был, грош тебе цена
И все равно ведь где-то в вышине
И для тебя горит звезда одна."
Пикник

Вот положа руку на сердце, всё ещё не уверена с оценкой данного произведения, единственное, что могу сказать наверняка, что она точно в зелёной зоне, а ведь бралась с опаской, помня некоторое разочарование, постигшее меня при первом знакомстве с автором. Кстати, вот при повторной встрече смогла не только получить удовольствие от чтения, но и понять, что пошло не так в первый раз. Являясь большой поклонницей японской культуры и литературы, я была несколько разочарована данным национальным классиком из-за его... интернациональности. Произведения Кобо Абэ, как, кстати, и у его более современного соотечественника Харуки Мураками на диво космополитичны, кроме имён (а тут и их нет) ничего японского. И это одновременно и плюс, и минус, с одной стороны, тем, кто опасается уж больно чуждой культуры, можно смело браться, с другой, те, кто идут за национальным колоритом, могут почувствовать привкус разочарования.

Но в этот раз я от автора уже особо ничего не ждала и неожиданно втянулась, почувствовав отголоски как зарубежной классики в лице Кафки, так и, довольно неожиданно, отечественной в лице уже Достоевского и Чехова. Это история об одиночестве в толпе, о трагедии маленького человека в суете большого города, сюрреалистичная повесть о встрече с собственным двойником, предвещающая близкую смерть, театр абсурда, в котором одновременно что-то постоянно случается и при этом ничего не происходит, дикая смесь сна и реальности, правды и вымысла, поддельных дневниковых записей и псевдоправдивых отчетов. Что это было? Что произошло? Да и реальна ли рассказанная нам история или это чей-то горячечный бред? Исповедь человека-ящика, что спрятался от мира в картонной коробке, или история современного мира, который пугает порой столь сильно, что убогие стенки коробки кажутся более желанным местом, ведь из них не надо выходить во враждебный мир даже чтобы поесть или помочиться?..

Рекомендовать, пожалуй, не рискну никому, но любителям сюрреализма и абсурдизма в литературе, а также поклонникам Кафки, советую обратить внимание.

Кобо Абэ для меня это такой мастер скрытых смыслов. Читал я как то давно его роман "Женщина в песках", который мне очень понравился. Я до сих пор вспоминаю этот роман, а это что то да значит.

Сюжет этой книги начинается вроде как детектив, сыщик из агентства получает дело по поиску пропавшего человека. Он приступает к расследованию и понимает что с этим делом что то не так, ну и пошло поехало...

Дальше начинается такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать... Читаешь и местами не понимаешь что вообще происходит. Да и написана книга так, что иногда с трудом приходиться продираться через текст.

Читаешь, продираешься, и в конце понимаешь, что ты ничего не понимаешь. У тебя куча мыслей, теорий и идей, и ты идешь читать отзывы других людей и лазить в интернете, что бы хоть как то систематизировать и понять прочитанное.

Ну японские авторы типа Харуки Мураками и Кобо Абэ это конечно что то с чем то. Попробуй разберись что они хотели сказать в своей книге. Этим они мне и нравятся.

"На все вопросы рассмеюсь я тихо
На все вопросы не будет ответа"
Пикник

В детстве я смотрела мультик «Боевые атлеты», где девочка по имени Акари, чуть что, сразу пряталась в картонный ящик с надписью «Домик Акари». Друзья всеми силами пытались отучить девчушку от этой привычки, но бестолку: даже обретя самоуверенность и достигнув кое-каких успехов, Акари периодически тянулась к ящику. А почему бы и нет, думалось мне, в ящике комфортно и безопасно, никто тебя не видит и не нарушает твои границы, можно побыть наедине с собой, даже находясь в толпе.

У меня вот тоже есть свой «ящик», даже два — книги и плеер. Последний для критичных случаев: когда книга не забирает полностью и не заставляет забыть обо всем на свете, в том числе о голосах рядом, в ход идут наушники. В общем, у многих, я думаю, есть что-то такое, но у Кобо Абэ все буквально, как у Акари. Зачем изобретать суррогат, если можно взять натуральный ящик?

Книга начинается с настоящей инструкции к тому, как стать человеком-ящиком. Берем картонную коробку, ножницы, скотч, полиэтилен, и начинаем творить. Дешево и сердито. К ящику надо привыкнуть, но срастетесь с ним — и жить без него не сможете, превратитесь в рака-отшельника без раковины. Да, и надо иметь в виду, что за вашим ящиком может начаться охота. Во-первых, ящикомания заразна. Во-вторых, может найтись кто-то, кто захочет любой ценой вернуть вас, родимого, в нормальный мир. В-третьих, на вашем пути может появиться Лжечеловек-ящик.

Хотелось бы сказать, что именно все это и произошло с героем данной истории, но вот беда, нельзя: здесь крайне затруднительно определить, что именно происходит и с кем конкретно. Рассказчик (или рассказчики) путает и читателя, и самого себя заодно. Повествование ровное, но обрывочное, вымысел мешается с явью и в целом по итогу только и остается, что мысль — люди-ящики — это занятно, и их, действительно, в мире достаточно. Единственное, нельзя забывать о том, что ящик — не гарантия того, что тебя кто-нибудь не подстрелит.

Вот как-то так. Справедливости ради, я не понимаю, почему именно «Человек-ящик» снискал такую известность, по-моему, у Кобо Абэ есть вещи получше. Но интересно, ничего не скажешь.

Как после хорошего секса порой хочется затянуться сигаретным дымком (нежно уйдя от телесности пола, впустив в свои лёгкие и мозг, приятный туманец), так после чудесной книги, нежно измотавшей тебя, хочется принять горячую ванну с пеной.
Кстати, мы принимаем ванну, или ванна принимает нас? Есть в этом что-то туманно и сладостно-андрогинное.
В ванной мне почему-то лучше думается, а иногда и живётся.
Так женщина порою, не получая оргазма с мужчиной, идёт потом в ванную и.. «доходит сама».
У меня так случилось с книгой Кобо Абэ.
Жена — в дверь (только вернулась с работы), я — сразу в ванную, словно странный и чуточку сумасшедший любовник, что-то напутавший.

В ванне сразу стали приходить на сердце чудесные и тёплые мысли. Вспомнились "Замогильные записки" Шатобриана...
В романе Абэ, странный и одинокий человек уходит из дома, надев на себя ящик из под холодильника, и сделав в нём прорезь, как в ящике для писем.
Так человек становится никем, ничто, держась за мир — голубой пуповиною взора: ни бога нет, ни человека, ни мира почти уже нет: взор — словно трос космонавта.
Или.. удавка в космосе: кстати, как бы выглядел в невесомости космоса, самоубийца?
И почему до сих пор нет такой картины?
Представьте себе одинокого молодого человека, умершего для мира, бредущего словно неприкаянная душа по обратной стороне улицы, грязной, таинственной, как обратная сторона луны: на этой улице почти нет людей.
Там больше кошек и собак, редких птиц и доброго шума листвы: если честно, обратная сторона улицы похожа на загробный мир.
Здесь нет сиренически-зазывных, ярких реклам и вывесок. Здесь всё по настоящему. Здесь запросто к тебе может подойти не то ангел, не то демон, с сигареткой в губах, и… всадить под ребро — нож.

Интересно, если умереть в аду, то где появится душа?
Дальше то отступать и падать уже некуда.
А ужас мира полыхает как осень в аду и нет ему конца: туда больше не хочется.
Американская поэтесса Сильвия Плат, перед первой попыткой самоубийства, в юности, записала в дневнике: разрушить мир и себя… униженно вползти обратно в матку.
Написав это, она спустилась в подвал, где была трещина в стене.
Забралась туда, подальше от безумного мира, людей — на миг ей представилось, что это не она скована холодом земли и стены, а словно бы… безумный мир, наконец-то заключён в смирительную рубашку. В этом ощущении покоя она и покончила с собой.
Неудачно, правда. А может она уже была в аду, и потому ничего не произошло: её записку нашли родители, а потом нашли и её.
Так Сильвия стала жить в аду, но, в отличие от других, она уже знала, что живёт в аду.
Аду был дан шанс. И как итог — новая попытка самоубийства.

К чему это я? К собственным ли попыткам самоубийства, от своей мучительной незавершённости, ставших похожими на неудовлетворённую в сексе — женщину.
А может я имел в виду смутный образ Кобо Абэ (не фамилия и имя, а семантика пожатия плеч грустно удивлённой души: вверх, вниз… и вздох.), о котором быть может он сам и не думал: жажда ящика, в переносном смысле — жажда смерти (у Андрея Платонова есть чудесный образ людей, спящих в своих гробах. Уносимых по течению разлившихся реки.. в своих гробах: Офелии ада. Удивительная схожесть Абэ с Платоновым), жажда развоплощения, укрытия от безумия мира: ни кожа, ни любимый человек на груди — больше не защищают от безумия мира.
Попытка души воссоздать условия горизонта рождения, словно горизонта событий на поверхности чёрной звезды: времени больше не стало…
Попытка души, с которой словно бы заживо содрали кожу и она сходит с ума, равно от боли, капель дождя, касания людей и красоты мира, вернуться в материнскую утробу, прощально, словно Орфей, оглянувшись и в безопасности замерев, прижавшись голубой ладонью взора к навек затихшей лиственности мира.
В рассказе другого японца — Акутагавы, написанного незадолго до самоубийства, есть похожий образ: перед рождением ребёнка, его отец подходит к своей жене, нежно раздвигает ей колени, как бледные крылья, и говорит в её лоно, спрашивает у затаившейся там, дрожащей души: хочешь ли ты родиться? Ты правда этого хочешь?
В романе Абэ - экзистенциальное переосмысление 'Превращения' Кафки' как трагедии детства и вообщк' человека в безумном мире.

У меня в детстве была странная игра в ванной, в стиле Кобо Абэ, позже перешедшая в экзистенциальный перформанс.. всё в той же ванной: когда мне было очень тяжело на душе, я уходил в ванную и запирался там: эдакий ящик, на вырост души.
Только сейчас понял, что тогда, в детстве, смотря с грустью в прорезь под дверью, я фактически был человеком-ящиком.
Это был странный и ласковый мир голубоватых маминых шагов, что-то мне говорящих, милого кота, на которого я смотрел совершенно на равных, с прищуринки пола: вот он идёт мимо ванной, в сумерках коридора, а под дверью — полоса света, словно голубоватое лезвие прибоя.
Я окликаю его, и он, милый, словно не видел меня года, века, бежит ко мне, равному, польному, пытается освободить, своей чеширской, дурашливой лапкой шаря под дверью.
Иногда кот и сам любил побыть котом-ящиком.
Если коробка лежала на полу, с манящим просветом внутри, он разбегался и нырял в неё, дурашливо замирая, растопырив задние ножки: было похоже на то, словно подвыпившая фея случайно коснулась «тыковки» бегущей мимо Золушки, и она навек замерла, целиком, в своей нежно разбухшей туфельке, превратившись бог весть в кого.

Так вот, в детстве я ложился в ванну с пеной, нырял, оставляя над лицом полоску, голубую прищуринку мира.
В романе Абэ, гг. часто говорит о том, на что похоже то или иное действие, находя ему звуковую ассоциацию.
На самом деле, изумительный момент.
Так ребёнок в животике мамы, слышит касания мира, в его лиловой, голубой лиственности какой-то изначальной синестезии: простой вечерний дождь, для ребёнка может доносится, переводится, словно дивная строка испанского поэта, иначе, нежно сливаясь с веточками кровотока матери и голубой листвы её сердцебиений: весь мир словно бы растёт из сердца матери.

Закрыл глаза книге, и сам прикрыл глаза.
Слушаю мир, как в детстве, из ванны, под водой и пены вещей.
Звуки мира доходят ко мне как-то лазурно и матово, словно шум листвы мира.
Так в детстве заскучаешь на уроке, нарисуешь в конце тетради человечка, деревце, птицу.. прикроешь листом, а на другой листке нежно и глухо отразится эта ранимая лазурь рисунка: шёпот рисунка.
Приложишь руку к нему, надавишь, и на руке, этот шёпот вещей отразится ещё прозрачнее, нежнее, почти сливаясь с веточками синих венок на устье ладони: идёт голубой, прозрачный человечек под голубыми веточками. Накрапывает дождь.
И человечек и деревья и дождь — одного цвета. Человечек и его боль, почти затерялись в мире, нежно исчезли.
Учительница рассказывает что-то про Идиота Достоевского.
Симпатичная девочка в очках сидит за 2 партой и смотрит в окно, на деревья и дождь.
Я подношу запястье с шёпотом мира, к губам, и целую, продолжая смотреть на девочку.
Учительница, оказывается, продолжает смотреть на меня, подглядывая мою любовь.
Вызывает к доске… Я иду к доске, не зная ещё тогда, что иду походкой человека-ящика.
Более того, я только сейчас понял, что тогда, целуя запястье своё, которое порежу через некоторое время из-за этой же девочки, я разгадал  трагедию человека-ящика.
Ах, если бы вся грубая вещественность мира могла погаснуть и мы бы чувствовали лишь голубой шелест его листвы, похожий на какой-то прибой с далёкой и райской планеты!
Голоса милых друзей, любимого человека, мелодии Сати, стихи Цветаевой, пение птиц и шелест листвы в октябре: в октябре, как в дожде цвета.
И все эти звуки светло и нежно смешиваются в нечто цельное, до боли родное.
Я иногда мечтаю, смотря на верхушку высокого дерева в солнце и пении птиц: вот бы подняться туда, в эту чистоту, тишину мира, и погладить, поцеловать эти нежные листочки, которых касались лишь птицы, солнце и дождь.
И почему нельзя так погладить — сердце друга, стих или осень?

В романе есть прелестная романтика ада: мир нежно сужен до трагического клочка листвы, угла дома и неба.
Словно душа обиделась на мир и ушла из него, почти закрыла дверь и смотрит на него сквозь эту голубую раскосинку проёма.
Почти огляд Орфея. Боже! и почему никто не описал этот огляд не души, но сердца Орфея перед тем, как он входил в ад?
Огляд на милую листву, небо и дождь, которые он быть может видит в последний раз!
И вот, к этой прищуринки мира, глаз, души, подходит девушка.
Представляете? Это вам не романтика с милой Одри Хепберн, когда любимого ждут дождливым вечером под прелестным зонтиком.
Забудьте: мир кончился, погиб, забыт, как страшный сон.
Посреди улицы, вечера, мира, стоит человек в коробке. Из прорези — смотрит душа.
Это не очаровательная венецианская маска. Венеции больше нет. Она погибла быть может 10000 лет назад.
И вот девушка… сжалившись, подходит к глазам и душе человека.
Понимаете? Тела больше нет: душа подошла к душе.
Почти цветаевский микрокосм попытки комнаты.
Вдруг, из природы что-то выстрелило в человека и он оказался в больнице, и там вновь была эта девушка, и человеку впервые захотелось избавиться, забыть про свой ящик: взлететь сердцем, к ней… её глазам и душе.

Ах, в любви порой хочется сбросить своё тело, словно одежду, к ногам любимого человека.
Если бы и он сбросил!!
Но вот, открываешь глаза, плачешь и понимаешь, что стоишь на коленях у милых ног женщины, обнимаешь её, целуешь в живот… женщина тоже почему-то плачет.
Этого нет в романе, это всё в моей жизни, похожей на ящик.
Или вы думаете, это только у Абэ, такой нелепый маленький человечек а-ля Достоевский, носящий «подполье» с собой, словно свою последнюю, изношенную одежду?
Достоевский и не думал, что Подполье, ад — вовсе не незыблемые константы, и что наступят последние, зябкие для сердца времена, когда не только человека, его душу, могут прогнать с паперти жизни, словно бездомного ангела, но и его ад могут прогнать, выкинуть, словно тесную и грязную коробку, в которой он прячется от дождя, холода мира, людей, и тогда человек впервые восплачет не по раю, но по аду.

Скажу больше: Абэ довёл образ маленького человека Достоевского (нет, не до слёз), до солипсического предела трагедии, самоустранения, почти цветаевских строк:

Это знакомо каждому из нас, в той или иной мере. Каждому из нас хоть раз хотелось спрятаться куда-то от безумия мира и жестокости людей, не так ли?
Маленький человек Абэ, ушёл в себя — как в Замок Кафки.
Его нет. Лишь первая буква его имени выглядывает — А, словно ниточка на кофте: потянешь — вся распустится.
Потянешь — солнце померкнет, пойдёт дождь, листва зашумит.. а человека всё ещё нет, он грустно вплавлен в само уставшее вещество мира и зарос травой и ветром осенним.
Снова потянешь.. и человек заплачет в природе, но его не будет видно, и покажется, что плачет солнце и листва.

Маленький человечек Абэ, до того маленький, что его почти нет, блаженно — нет.
Он сам себе Замок Кафки, и бочка Диогена, и Платоновская пещера и пещера Эвридики: он — кантовская Ding an sich: вещь в себе.
Он не может ни покинуть себя — Замка, ни достичь его. Не может ни умереть, ни родиться.
Идеальное, лунное чистилище одиночества и отчаяния. Оно похоже на те дополнительные (как призрачное эхо цветов над радугой) круги Дантова Ада, которые мы задумчиво чертим на листочке бумаги, во время разговора по телефону с любимым человеком.
Накрапывают слова, гудки… рука-лунатик продолжает чертить бессмысленные виражи кругов, и красться по ним, по краешку ада, безмолвия..

Забавно, как многие, — ах, слишком многие!, — читая роман Абэ, насмешливо покачают головой, быть может даже посмеются над гг. не зная, что смеются над собой.
Милый, чеховский человечек в футляре, остался в другом, чистом мире Анны Каренины, Князя Мышкина, Блока.
Сейчас иначе:по всем правилам моды в аду, люди наденут на себя коробку ненужных мыслей, сытых и удобненьких, в меру революционных идеалов, и искренне думают, что они свободны и счастливы, а на деле — всё те же грустные глаза смотрят на мир в ту же самую щёлочку мира человека-ящика.
К слову, тяжёлая болезнь — всё та же коробка...
Забавно, как свобода и форма выражения мысли, порой скована рамками эпохи, словно всё той же коробкой.
Достоевский и в бреду не мог представить подпольного человека, в таком вот ящике.
Его бы засмеяли и посадили в сумасшедший дом.
Вы можете себе без улыбки Раскольникова, Сонечку Мармеладову, идущих по ослепшим, жёлтым улочками Питера (сама город, словно листва, вот-вот облетит, и обнажится чудесная лазурь, сквозь стены и вокруг людей, даже — через людей, замерших над синевой где-то на 3 этаже), в коробках? Лишь ноги видны..
Вот грустная коробочка под дождём одиноко ждёт в переулке — клиента.
Подходит мужчина. С едкой ухмылкой заглядывает в прорезь в коробке, на уровне глаз, а там — глаза Сонечки, её перепуганная душа, прижатая к стену мира, разметав свои ручонки: дальше — некуда отступать.
Сейчас что-то будут делать с телом и душой. С душой всегда что-то делают в этом безумном мире..

Во взрослой жизни, в ванной, я играл уже в кобо-абэвы игры.
Вместо ящика — ванна и пена.
Пока вода горячая, я сажусь в ванну: ложиться ещё больно.
Раздвигаю пену руками: на белом дне ванны — тень моего лица.
Там целый мир. Там так много меня..
Поверну лицо на без семи полночь: нежный профиль француженки с чудесной причёской "гарсон".
Лицо на без пяти, под наклоном — грустный японец-бродяга.
Без трёх минут - одинокий подросток.
Без двух минут: ну вылитый Байрон!
Без одной минуты… какое-то мерзкое лицо старика в подворотне, лицо убийцы и развратника.
Так где моё настоящее лицо?
Ах, кем я стану, когда тень пробьёт полночь?
Собой? А знаем ли мы сами, кто мы? Снимал ли кто из нас, полностью, свой «ящичек» характера, узости мыслей?
ГГ. в романе печалится, что когда он был человеком, на него смотрели так, словно грубо вырезали ножницами силуэт, забывая про его душу.

Мы как-то привыкли к этому, а это страшно до безумия, словно ты подошёл ночью к зеркалу, включил лампу… а тебя нет: чужое, мерзкое лицо смотрит и ухмыляется.
Выключишь свет. Жена проснулась… включает уже она.
Смотришь в зеркало — а тебя там вообще нет. Листва шелестит за окном, облака плывут и светит луна..
Морщишься, трогаешь лицо: ничего нет в зеркале. Слёзы на глазах..
Протягиваешь руку к лицу — птица пролетела за окном..
Мне до безумия страшно, что мы, люди, вообще не знаем друг друга и не хотим знать, заперевшись в свои ящики.
Мы даже не видим друг друга, а ещё рассуждаем гордо о боге и жизни на далёких планетах.
Мы можем увидеть и взвесить звезду в созвездии Орфея, но увидеть боль человека рядом — не можем.
Идут по городам люди-ящики. Лиц не видно. Душ — не видно.
Стукаются ящики, расходятся, падают, их кладут в новый ящик и хоронят, потом они рождаются и их укладывают в новый ящик — колыбель, и всё по новой.
А где за этим всем человек? Может только в колыбельной матери он и живёт, пусть и не долго.

Вот меня любит мама, милые друзья, одна девушка на работе, чуточку влюблена в меня.
Но мне страшно: кого они любят? Не меня.
Безусловная любовь родителей или любимого человека, вообще может довести до самоубийства: они будут любить меня и тогда, когда я убью человека, предам кого-нибудь, убью себя… стану толстым, худым, безобразным, безумным: мать обнимет, заплачет…
А где же… я? Кого она обнимет? Ящик? А душа моя?
Она озябла и содрогается от холода, её уже давно никто не обнимал, ни друзья, ни родные, ни любимый человек.
Вот я умру. Кто-то ненадолго взгрустнёт. А по кому?
Меня и при жизни то не знал никто.
Ни мать, ни большинство друзей, ничего не знают о моей бисексуальности, не знают ничего о моих стихах и рассказах, а кто знает, вежливо улыбается и проходит мимо.
Никто не знает о моих мечтах и тайных страданиях, чувствах.

Может, я уже умер? Я — в ящике уже давно? Как вырваться из него?
Однажды в ванне я играл с пеной: то бакенбарды Пушкина приделаю, то мышцы на руке, то чудесную женскую грудь 3 размера, то рожки…
А потом позади плеч сделал из пены прекрасные, белоснежные крылья.
Ложишься в ванну, облокачиваешься, и чувствуешь, как пузырики лопаются, чувствуешь крылья свои, их утрату..
Но и это наскучило. Взял марганцовку, насыпал на плечи и крылья: крылья истекают кровью..
В зеркале это выглядит чудесно.
Лёг в ванну и задремал, слегка завернувшись в крылья. Дверь я не запер..
Вернулась жена. Смотрит — свет в ванной. Дверь приоткрыта, и там никого нет.
Заходит и видит меня, лежащего в ванне, с закрытыми глазами.
Пены уже нет, и вода — красная. Левая рука чуточку свесилась с ванны, и по ней, к запястью — алая веточка крови.
Никогда не забуду, как закричала жена, закрыв лицо руками.
Она думала, я покончил с собой…

Покончить с собой хотели и все герои романа Абэ. Я такое встречаю впервые.
Более того, каждый из них был изнасилован: кто — мужчиной, кто — жизнью, а кто и классически — собой.
Каждый из них обнажается в романе — мужчины — духовно. Женщина — телесно. Но тело женщины подозрительно напоминает душу…
Роман похож на самопальные перевод Белых ночей Достоевского, сделанный в аду на полустёршихся страницах «Двойника».
А ещё больше, роман похож на постановку «Идиота» Достоевского, в психиатрической клинике: больные, измученные, Настасья Филипповна, Князь Мышкин и Рогожин, едут в Швейцарию на лечение.
Вот, поруганная Настасья Филипповна, после аборта, в добровольном и мазохистском рабстве, стоит перед доктором, голая, и он её разглядывает.
За ними в окно подсматривает сумасшедший Мышкин.
Женщина сбрасывает к ногам белый халат. Смотрит с улыбкой на Мышкина в окне.
Касается груди, словно бы что-то расстёгивая. И вот, её белое тело, лёгкой сорочкой души, падает к ногам изумлённых мужчина, к ней подбежавших: никто её уже не изнасилует и не причинит боль смерти.

В углу палаты стоит телевизор.
Он болен: по нему показывают убийства людей и животных, вечные революции и войны, улыбки политиков.
Кто-то надел на телевизор смирительную рубашку.
Может, не телевизор болен, а мир?
У высокой стенки забора, недалеко от больницы, стоят приговорённые к казни: деревья, обнажённые женщина и мужчина под дождём, и мотылёк на цветке.
Перед стеной стоят люди с фотоаппаратами и выцеливают приговорённых.
Вспышки света…
В окне больницы кто-то упал. Стекло отразило небо и птиц.
(с грустью приходится добавить: не ищите всего этого в романе. Всё это часть моей грустной жизни).

В фильме Микеланджело Антониони — Фотоувеличение, есть пронзительный эпизод, вспомнившийся мне после прочтения романа.
ГГ. ведёт пустую жизнь, фотографирует её, но не живёт ею, прожигая её в развлечениях.
Однажды, в вечернем парке, он делает фотографию любовников, и уже потом, на заднем плане, при проявке, в цветах обнаруживает…. мёртвого человека.
Чуточку свою душу обнаруживает. Мёртвую.
Это перевернуло всю его жизнь.
В конце фильма он идёт по парку и видит, как студенты из театральной школы, играют в теннис невидимыми ракетками.
Невидимый мяч перелетает через видимую сетку, огораживающую поле.
За ним бежит девушка… и замирает с улыбкой перед фотографом, чья душа словно бы выпала из игры жизни, как этот мяч.
Он подбирает в цветах невидимый мяч, и с грустной улыбкой перебрасывает через сетку.
Этот удивительный и беспощадный роман, стал для меня именно таким невидимым мячом, упавшим возле моей бессмысленной жизни.
Чем он станет для вас? Другой вопрос, что вы пожелаете разглядеть там, за плечами кадров, в вечерних цветах?

Мое большое разочарование... В моей читательской истории есть несколько японских детективов и все они мне боле-менее понравились. Единственная проблема была японские имена и названия. А вот "Сожженная карта" мне совсем не пошла. Полкниги вообще пыталась понять что и как, и единственное, что было понятно, так это что в детективное агентство обратилась женщина с просьбой найти ее мужа, который пропал полгода назад. Много отступлений, которые ведут (для меня) непонятно куда. Да и конец тоже какой-то невнятный.
В общем, я книгой недовольна и посоветовать ее могу, пожалуй, только фанатичным любителям японской литературы.

Жизнь в социуме со всевозможными удобствами диктует определённые правила поведения. Общество упаковывает свободу самовыражения в просторные коробки, границы тем самым очерчиваются.

Но, что если упаковать человека буквально в ящик из гофрированного картона? Что тогда произойдёт?

Если верить ходу мыслей Абэ в этом произведении, то личность избавляется от всяческих ограничений. Покидая дом, комфортные условия существования и теряя связь с людьми — отдельный человек получает возможность стать невидимым и истинно независимым.

Невероятные ситуации с "человеком-ящиком" описывал автор ради воплощения своей идеи. Абсурд, отсутствие логики — бьют через край, но не отталкивают.

Но, на этом неординарность романа не заканчивается. Автор ловко переплетает разные истории так, что непонятно которая из них реальна внутри книги, а которая плод фантазии героя. Да и который из героев-повествователей настоящий?

...
Это произведение однозначно вскипятит мозг!

Вы себя никогда не теряли?
Я себя терял в детстве. Часто. А сейчас — в любви.
Помню рай: мне почти 5 лет. Я стою на коленях, на подоконнике, прильнув горячим лобиком к прохладному и звёздному окошку: в одиночестве детства, лобик — это второе сердце. Обнажённое и вечно горячее, почти бредящее и.. с вечными шишками. Ещё в детстве, коленки — это сердце.
В общем, в детстве, у ребёнка, почти как у лягушонка — 4 сердца, а то и пять (не забываем про пятую точку!).

Я ждал маму. Мама где-то потерялась, где то в мире, в вечернем городе.. в себе.
Я молился звёздам, и впервые осознал, что огни ночного города похожи на звёзды, и я стал молиться им, и с грустной улыбкой думать, что моя мама потерялась среди звёзд, как.. космонавт, на очаровательных бежевых каблучках.
Тогда же я понял (мои пальцы поняли чуточку раньше меня, словно они были живыми и зримыми мыслями), что разноцветные огоньки города, похожи… на леденцы, которые всегда приносила мама.

Я стал робко лизать прохладное и смущённое окно, лизать разноцветные и сладкие огоньки, бывшие чьими-то окошками, светофорами, фонарями, под которыми быть может целовались влюблённые парочки.
Мне казалось, что люди стали — светом, как в конце света, и я их пробую на вкус: причащаюсь светом..
Может я тоже для кого-то — свет, издалека? Для мамы? Или для удивительной девочки из садика, с неземными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки?

И каково же было моё удивление, когда я заметил, как рядом со мной, на подоконнике, сидит мой кот Барсик, и, зажмурившись, как при поцелуе, ласково лижет окошко, вместе со мной.
Меня это тогда поразило.
Если бы ангелы видели это, как одинокий мальчик и кот, лижут поздним вечером — окно, в мурашках звёзд, чтобы они подумали? Что этот мир — болен? Что этот мир обречён на нежность и одиночество?
А если бы это увидела мама? Или.. девочка, с неземными глазами, из Москвы?

Абэ написал удивительный роман, чистейший японский нуар, густой, как 200-летнее вино, и туманный, как сны ёжика в тумане.. спящего в травке, обнявшись с баночкой малинового варенья, так и не дойдя до медвежонка: мне в детстве казалось, что ёжик умер и лишь его призрак дошёл до друга. По привычке..
Роман — как концентрированный Достоевский и Кафка, в котором князь Мышкин бы стал — мышонком, а Кафка — котёнком, и они бы вместо спасались в мрачных переулочках Токио, прижавшись друг к другу.

На обложке романа можно было бы нарисовать мышонка — отбрасывающего тень Достоевского, или тень Абэ — отбрасывающего тень.. фонаря, или тень женщины, отбрасывающей тень.. перепуганной травки.
Вас никогда не пугало, что ваша тень однажды может сойти с ума и отразить не совсем вас?
Мне так иногда кажется, особенно когда моя тень гулливерится от света фонаря и растёт на глазах и вырастает размером с дерево и даже выше.. и тогда я в сладостной истоме замираю, ибо моя тень, словно 20-метровый Ромео с Сириуса, лезет по высотному дому в Москве, на 23 этаж к моему смуглому ангелу. Вот она удивится.. И улыбнётся. И упадёт в обморок.

Есть романы, которые словно бы метят в тебя с самого рождения, как.. как.. захмелевший и улыбчивый Амур — стрелой.
Ты можешь убегать от них, прятаться за другими книгами, встречами с друзьями и переездом в другой город: бесполезно — стрела тебя настигнет, и не важно  — в лоб, в грудь или.. в ягодицу.
Вот так и меня поразил этот роман (не скажу куда!).
Это один из тех романов, с половодьем тумана и смыслов, в котором читатель будет порой нежно плавать и представлять, что он — почти прошёл кастинг на роль «ёжика».
Оценка будет колебаться за время чтения, от 3, до 5 и плавать как пьяный поплавок на тёмной глади реки, который утащили на глубину — видимо, прелестные русалки.

Мне просто интересно, что это значит, в смысле символа судьбы: я в одно и то же время, прочитал и этот дивный роман Абэ, и посмотрел чудесный аргентинский фильм - Танго на двоих, с обворожительной Айтаной Санчес-Хихон.
Редкость ситуации в том, что водяной знак довольно редкого сюжета, у них фактически — один.
В фильме — женщина была влюблена в красавца-певца, но стала встречаться с другим, простым уличным.. певцом, который был безумно похож на эту звезду-певца, если бы.. сбрил усы.

Так уж вышло, что произошла творческая рокировка, и уличный певец, сбрив усы, стал выступать на сценах разных городов от имени звезды, которая в это время — болела.
К этому времени, влюблённые — расстались, и.. расстался с жизнью, её любимый, игравший роль красавца-певца: самолёт потерпел крушение и все подумали, что звезда разбилась.
Разумеется, звезда, настоящая, оставшаяся в живых, не могла уже объявиться в живых: это был бы позор.
И.. он «спустился с облаков на землю» и стал играть роль погибшего певца, так на него похожего, но с усиками.
Так влюблённые встретились вновь..

Кадр из фильма - Танго для двоих (1998 г.)

В романе, конечно, всё бесконечно сложнее и туманнее, да и истина в романе двоится и троится, как в глазах выпившего с горя, почти — святого: а хороший сюжет, правда, мог бы быть? Вот человек всю жизнь вёл себя как святой, он почти близок к катарсису и святости, к нему уже приходят белочки и медведи, птицы прилетают к его окну.
Он даже светится по ночам, в парке, когда думает о возлюбленной своей и к нему слетаются мотыльки и порхают вокруг него, словно живые и ласковые мысли о любимой, но вот.. что то случается, что то трагичное, и он не выдерживает, срывается.. пьёт.
Белочки убегают, медведи робко уходят, оглядываясь, встав на задние лапки, а мотыльки остаются с ним, порхая над сиянием постели в ночи…

В романе этого нет, там о другом: у женщины пропал муж и она обратилась к детективу.
Весь сюжет — поиск её возлюбленного. Поиск любви и себя.
Это как раз тот роман-зеркало, в котором вы уже ближе к середине догадываетесь, что окончите его.. чуточку другим человеком, ибо тоже — потеряли близкого человека. И даже ещё страньше: вы потеряли — себя.

Кафкианский саспенс нарастает всё больше и больше, и в уме читателя мелькают странные, побочные переулочки сюжета, в которых так приятно заблудиться: ты думаешь: а что.. если муж этой женщины, лежит у неё под кроватью? Живой, и с чуточку пьяной улыбкой?
А если этот странный детектив, и есть — муж этой несчастной женщины? Просто он страдает странной формой лунатизма?
Искать себя же, от лица детектива, которого наняла жена? Бред? Господи.. да вся жизнь, как раз об этом!

Оглянитесь вокруг: мы же ищем себя! Все!! Нам просто страшно признаться, что все мы — потерялись ещё в детстве, быть может самый акт нашего рождения — это наша пропажа из мира вечной гармонии и красоты, где всё было легко и блаженно, где мы были травкой или сиренью или мотыльками и ласточками, стихами Пушкина и строчками Абэ, и не было проблем в любви, не было идиотских понятий — греха, стыда, сомнений и страхов, обид — мы могли любить друг друга без проблем и мук, и ревности: крыло ласточки задело травку и словно бы зажмурились от счастья — оба.
Разве в этом есть грех и ужас? Но если то же самое мы сделаем в теле человека, то сразу попадаем словно бы в сюжеты Абэ или Достоевского.
Почему?

Да, все мы — пропали. Просто кто-то пропал навсегда, — в смерти, а кто-то пропал — в жизни, и неизвестно что страшнее.
Мы прячемся от себя, своих заветных желаний, мечтаний, от своей души… надевая на себя ложные судьбы, самого модного покроя, изнашивая за жизнь, уйму ложных судеб, а собой — так и не живя.
Вот вроде бы смотришь — богатый человек, на Мальдивах… вроде бы счастлив, и девушка рядом с ним — вроде бы счастлива, а на самом деле, их — почти нет в мире. Именно — их, как «их», а не как нечто фатальное, с пошлейшим и предельно суженным радиусом чувств и мыслей, словно бы в спешке набранных для таких же как они, словно они не люди, а молекулы, одинаково передвигающиеся под прицелом микроскопа.

Вот вышла женщина из дома, села в метро и.. пропала. И пусть она не пропала реально и едет в метро, но её мысли — сейчас не здесь, она пропала и для своей семьи и для себя и для друзей: она просто временно пропала, вот в чём весь ужас.
А когда мы встречаем Того самого человека, мы словно бы находим себя. Впервые с рождения. И утрачивая его вновь.. мы теряем себя больше, чем - в смерти.
Правда, мой смуглый ангел?
Мы ведь мертвы с тобой? Или ещё живы?
Лишь письма и сны наши, словно ласковые лунатики, встречаются иногда на карнизе рецензий, жизни, надежд и.. стукаются лобиками, а потом стоят над бездной, держась за руки, в своих лиловых пижамках и встречают зарю..

Роман Абэ, необычайно тесен, тесен, до нравственной и пейзажной клаустрофобии, словно в мире что-то произошло, как перед  концом света, а этого никто не заметил, кроме нескольких людей, а просто в мире, словно бы тел стало меньше, чем — душ, в прямом смысле, и души порой как бы живут внахлёст и нечаянно покидают границы своего тела и живут в теле другого, через тело другого, живут — травкой у бордюра, облетающим клёном, вон той кошкой, бегают по крыше, или просыпаются в теле вот этой очаровательной смуглой японочки, с чуточку разными глазами, цвета крыла ласточки.
Разумеется, этого в романе нет, но, наверно в этом и талант рецензента, что бы правильно выставить освещение, чтобы свет, словно сам собой расцвёл на тёмных переулочках сюжета.

В этом смысле, конечно, роман Абэ во многом напоминает чудесный роман Набокова — Подлинная жизнь Себастьяна Найта: брат ищет своего пропавшего брата-писателя, но в итоге.. это по сути поиск себя, своей души в мире, и поиск — бога, как главного творческого элемента жизни.
Абэ делает что-то невероятное. Для не очень чуткого читателя, стиль Абэ может показаться скучноватым и перегруженным смысловым туманом, в котором, даже разбежавшись по ровному полю с цветами, есть восхитительная вероятность, врезаться лбом — о фонарь.

На само деле, Абэ (ну что за фамилия! уже раз 10 исправил русское Абы, на — Абэ), словно бы использует технику нравственного пуантилизма, в стиле французского художника Сёра: он наносит вроде бы простые и нелепые точки разных цветов и контрастов, порой даже  - скучные, утомляющие, но как только вы видите целое — то понимаете, что проявляются очертания.. ангелов. Пусть и парализованных или бескрылых.
С одной стороны, Абэ расшатывает фокусировку привычного взгляда на мир и на человека, с самого начала.
Простыми мазками: человек смотрит из окна на прохожих и говорит: если смотреть на людей сверху, они похожи на нелепых двуногих животных, словно бы борющихся с гравитацией.

С другой стороны, сквозь весь роман, красной нитью проходит смутная мысль о том, как разрастающийся город вытесняет человека.. из человека, и человеком живёт кто угодно, что угодно, но не сам человек: эпоха, мораль, страх, сомнения, страсти и мысли, навязанные ему окружением, обществом, модой.
А где сам — человек??? Пропал? И этого никто не замечает.. Как и бог, пропал. Сначала — из рая, на Землю, что вызвало быть может панику на небесах. А потом пропал и с Земли. И быть может так и не объявился нигде: его ищут на небе и на земле…
Ищут — в любви. Находят на миг.. и теряют снова, когда распинают любовь.

Если додумать мысль Абэ, в тональности старой японской гравюры — Ад одиночества, то выйдет уж больно жутко, зато — интересно.
На картине изображены обнажённые люди, падающие то ли в небо, то ли с небес, как осенняя листва: они лишь на миг соприкасаются друг с другом, и летят снова, дальше. И быть может лететь им так — вечно.
И кто знает? Быть может человек будет лететь через мириады воплощений, он будет и дождём и цветком и стихом Пушкина и человеком и изнасилованным ребёнком и маньяком и перепуганной травкой в ночи..
И если разом, вдохнуть эту боль и томления всего мучающегося и обездоленного вещества, и осознать, что рая  — нет, нет никакой нирваны, и ада — нет, и что это падение будет длиться вечно, то…

И что тогда? А? Герой Абэ, пропавший, как мне кажется, о чём то таком догадался. Помните средневековую гравюру во Франции, вроде, где любопытный человек выглядывает за небесную сферу и проваливается удивлённой рукой в доверчивое сияние звёзд?
Абэ показал словно бы малую орбиту этого ада вечного возвращения Ницше: его урбанистический ад, где люди, как дрессированные и загнанные существа, обречены жить эту жизнь не в сферах звёздной души, но предавать её каждый миг и загонять себя, то в тесные, как гробы, квартирки, то загонять себя в не менее тесные мечты о карьере, сытой жизни и т.д., живя жизнь каких о новозеландских хомячков.
А где за всем этим, бессмертная и звёздная душа??

Хочешь не хочешь, а уйдёшь, — сначала, в себя, а потом и из мира: душа чеширски улыбнётся и исчезнет, растушуется в мире, как дождь-лунатик за вечерним окном, став стихами, сиренью, сном любимой женщины и озябшим котёнком на улице.
Главный герой, тоже словно бы пытался надышаться «перед пропажей». Он был помешан на дипломах. Как параноик, он топил сердце в разных курсах, учёбах: у него были дипломы радиста, машиниста, врача и т.д.
Знакомо, правда? Так порой и в наше время, спасаясь от пустоты в себе, люди бросаются как на амбразуру — в изучение языков, в разные секции, в походы, заводят семьи, пишут книги (неожиданно!), лишь бы.. не остаться с собой наедине!
Иначе тьма и пустота в душе — настигнут, и словно грозные ангелы спросят с нас по полной.
А мы как дети, нашкодившие, делаем вид, что занимаемся чем то важным: только не бейте!

Наш детектив, который вот-вот потеряет не то голову, не то — сердце, (ибо ему очень нравится заказчица, та самая женщина, у которой пропал муж), идёт по следу пропавшего и словно бы.. потихоньку становится — им.
В этом смысле, конечно, это почти идеальная и экзистенциальная аллюзия на апостола и христианина: примириться с этой лживой жизнью или с чудовищами морали, страхов, обид и сомнений, каждый день распинающих любовь, значит предать себя, а это больше, чем убить себя.

Значит нужно как-то сойти с безумной и кошмарной тропинки этого мира, морали, времени... по которому, словно землеройки, попавшие в колею от телеги, попало всё человечество: землеройка может бежать по этой колее  — километры, пока другая телега, едущая по этому же следу, не раздавит её: зато может долгое время бежать относительно безопасно и уютно.
Что на языке морали и людей, значит — рай.
Но на языке любви — ад и тоталитарный рок.

Наш милый детектив, окажется в центре кошмарного заговора, словно бы заговора самой жизни — против души и любви.
На страницах романа мы увидим, пусть и мельком, как из окна поезда: как мальчики торгуют собой на улицах, как их используют сексуально, словно одежду и выкидывают: а разве наши мечты, надежды, не такие вот — «мальчики»?
Мы увидим кошмарное изнасилование девушки, групповое, больше похожее на мрачный языческий обряд: а не это ли мы делаем с жизнью своей, так и не понимая этого, но словно бы иногда ощущая, что нас кто-то закинул на плечо и тащит в тёмный лес..

В некотором смысле, роман Абэ — это курсивом боли и одиночества набранные и переписанные романы Кафки — Замок и Процесс, объединённые в одно мучительное и прекрасное целое, как — душа и тело.
Вместо Замка, куда не мог попасть гг, занимает  — пропавший человек, и.. уютный домик его жены, словно тело, озябшее без души.
А вместо Процесса над невинной душой — процесс тоталитарной жизни (и в этом Абэ близок Платонову, рассмотревшего тоталитаризм в самых основах жизни — вне любви), над всем и вся: над мужчиной и женщиной, мальчиками, любовью, надеждами, и даже над несчастной кошкой.

И невольно спрашиваешь себя: а не символизирует ли эта милая женщина, у которой пропал любимый, а может и не такой уж и любимый человек — саму жизнь, вызвавшую нас, из небытия, родив на свет, чтобы бы искали её пропавшего мужа — истину?
Эта женщина словно бредит, она пристрастилась к выпивке и разговаривает сама с собой, а порой словно бы и ласково кокетничает с вами: ну точно — жизнь.
На самом деле, Абы написал увлекательнейший детектив о поиске себя, об убийстве себя, об обретении себя: кто убийца?
Все..
В том числе и читатель.

Улик — уйма. Почему пропал человек? А почему пропадает любовь?
Помните у Цветаевой? Ещё вчера в глаза глядел.. мой милый, что тебе я сделала!
Вот улики: спичечный коробок из странного кафе, с картой, и разными спичками, или синий значок, или странный брат жены пропавшего мужа, вертящийся под ногами, как… проза жизни.
Не улики, а содержимое кармашка влюблённого аутиста.

Есть ещё одна странная улика: пропавший, любил делать в тайне от жены — фотографии в стиле ню.
Странное дело: все эти фото, изображали женщину, в развратненькой позе, сзади, стоящей на коленях, прогнувшись.
На самом деле, очень тонкий момент: обезличивание. Словно обратно-лунная сторона человека: как на школьной карте луны: две половинки луны. Словно лицо — утеряно.
У Мане, есть скандальная картина — Рождение мира: женщина лежит с разведёнными ногами. Голая, с ало зияющим просветом в тёмных волосках.
А у Абэ — словно бы и рождение мира видно, и.. смерть мира.

Только японцы могли додуматься, рассмотреть в эстетике женских ягодиц и т.д. — образы, одновременно и райского фрукта, и.. лапки лягушонка, перепоночки.
Т.е. внимательный читатель поймёт тут смутную отсылку к Древу жизни и .. к лягушонку, видимо - мудрому?
Помню, как однажды, в универе, после одной рэйв вечеринки, я проснулся в постели.. открыл глаза, и с удивлением, ещё оступающимся и щурящимся после «вчерашнего», увидел прямо перед лицом своим — голую женскую попу, словно бы чеширски улыбающуюся мне.

Меня это тогда поразило. Словно вместо человека, была — попа. Я переспал с попой. А кто эта попа, я не помнил. Ни имени, ни лица. Это было жутко. Ну.. и чуточку забавно: в лёгкой и улыбчивой панике ума, я перебирал варианты: я её знаю? Это моя подруга или нет? Друг?? Нет, слава богу — женщина. Красивая женщина…
И тут же стало безумно стыдно, так стыдно, что даже мысленно дал себе пощёчину: я судил о красоте всей женщины — по попе, не видя саму женщину, и в этот же миг на моём лице появилась странная улыбка: я дал себе и реальную пощёчину, и услышал ласковый мягкий шлепок, словно.. у меня не было человеческого лица, а была — попа.

Забавный был бы мир, и, быть может, экзистенциально-нежный, если бы мы прятали человеческие лица а интимное — было «лицом», в прямом и переносном смысле.
Вспоминается один случай, как у одного мужчины были ожоги лица и его любимая пожертвовала ему кожу со своих ягодиц.
Потом она умерла, и мужчина трепетно ухаживал за своим лицом, посещал косметологов, спа. над которыми раньше подшучивал: в этом была последняя нежность с женой.

В конце рецензии, хотелось бы обратить внимание на то, как мастерски Абэ обыграл известную строчку Пушкина, (пусть и невольно).
Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей..
Это — ласковый вечер данной истины, нежного садо-мазо отношений.
У Абэ — беззвёздная ночь данной истины: может для того, чтобы прийти к женщине, нужно идти в противоположную от неё сторону?
Пропасть (ударение — на ваш вкус). Может даже — чуточку умереть. И вновь прийти к любимой.. и не важно, собой ли, стихом, ласточкой на заре, вечерним дождём, или.. вот этой рецензией-лунатиком, нежно, по привычке, оказавшейся на коленях смуглого ангела, улыбающейся сейчас на 23 этаже.
Она всё поймёт, она узнает меня.. по голубым глазам рецензии.

Кобо Абэ — один из тех авторов, воображением и мастерством которого я восхищаюсь, но совершенно не люблю! Парадокс? Да! точно такой же, как сам маэстро. Его «Женщина в песках» стала читательским испытанием для меня, и после «Человека-ящика» я могу точно сказать, что Кобо Абэ обожает замкнутые пространства. Там, где человеку мало места, чтобы быть личностью, мало места, чтобы эту личность проявить, и в то же время достаточно, чтобы сделать заявление: мир за пределами этого малого пространства не достоин внимания. Поместив себя в ящик из картона — причём совершенно сознательно — человек якобы обретает независимость и свободу. Ты сам себе хозяин. Это то ли эквивалент ухода в монастырь, то ли заключения себя дома, которое давно перестало быть чем-то странным в японском обществе. Вот только мне показалось, что Абэ-сенсей лишь играет с этой идеей, но не доводит её до конца. Какова логистика такого коробочного заточения? Как долго это может продолжаться? Как насчёт элементарных нужд? В общем, я понимаю, что не это важно в книге, но меня это заботило очень сильно.

«Человек- ящик» напичкан смыслами, которые не разгадаешь до конца. Порой слова и целые предложения настолько абстрактны, что думаешь, смысла там нет вообще. Эта книга требует огромных душевных сил, и какое-то время я нещадно требовала от себя напрячься и постичь все тайны, но потом то ли ангел, то ли демон - не знаю, кого благодарить, - убедил меня принять простой ответ на гнетущую ситуацию: я просто не хочу, чтобы мне это нравилось.

Вспомнился момент из фильма «Белые цыпочки». Уж простите мне мою дерзость! Во время финального дефиле на сестёр-проказниц падают вёдра с краской, которые они затевали вылить на головы соперниц.

Это, естественно, было не запланировано. Просто нелепый случай. Однако модный критик в экстазе начал хлопать в ладоши и кричать: «Революционно! Дерзко! Восхитительно!» Вот у меня точно такие же чувства по поводу «Человека-ящика», и я подозреваю всего творчества Абэ в целом. Превосходно, то есть другое правописание «А что это было, чёрт возьми?!»