Али и Нино

На лицах людей смешались тревога и радость. Вдоль улиц тянулись алые транспаранты с довольно бессмысленными лозунгами. На перекрестках скапливались товарки, требуя свободы для американских индейцев и африканских бушменов. Ход событий на фронте принял другой оборот: Великий князь исчез, и толпы солдат в лохмотьях шатались по городу. Ночью слышалась перестрелка, а днем народ грабил магазины.
Нино проводила дни за рассматриванием атласа.
– Я ищу спокойную страну, – сказала она однажды, водя пальцем по разноцветным линиям границ.
– Может, лучше Москва или Петербург? – предложил я, поддразнивая ее.
Она пожала плечами и остановила палец на Норвегии.
– Я не сомневаюсь, что там спокойно, – произнес я, – но как мы туда доберемся?
– Да уж, – вздохнула Нино, – может, в Америку?
– Ага, к подводным лодкам, – съязвил я.
– В Индию, Испанию, Китай, Японию?
– А эти либо находятся в состоянии войны, либо туда вообще не добраться.
– Али хан, мы в западне.
– Ты совершенно права, Нино. Нет смысла бежать куда-либо. Нам придется запастись здравым смыслом и ждать прихода турок.

– Признайся, Нино.
– Признаться? Но в чем?
– Почему ты в ту ночь, сидя в седле Сеида, не проронила ни слова?
– Из гордости.
– Тогда что тебя привело сюда?
– Тоже гордость.
Я взял ее за руку и стал перебирать розовые пальчики:
– А Нахарарян?
– Нахарарян… – медленно произнесла она. – Не думай, что он похитил меня против моей собственной воли. Я знала, на что иду. В тот момент подобный выбор казался мне правильным. Теперь же я понимаю, что ошибалась. Я одна была виновата и заслуживала смерти. Вот почему я не произнесла ни слова тогда и сама явилась сюда сейчас. Теперь ты знаешь все.
Я поцеловал ее ладонь. Она говорила правду, хотя Нахараряна уже не было в живых, и эта правда представляла опасность для нее. Поднявшись, она оглядела комнату и мрачно произнесла:
– Пора. Тебе совсем не обязательно жениться на мне, – напряженно улыбаясь, добавила она. – Я уезжаю в Москву.
Я направился к двери и распахнул ее настежь. Во дворе сидел мой рябой друг, скрестив ноги и вцепившись в ружье. Зеленый пояс туго обтягивал талию.
– Сеид, – позвал я, – иди за муллой и еще одним свидетелем. Через час я женюсь.

Мы с Нино сидели в кафе «Мефистофель» на Головнинской улице, созерцая гору Давида с большим монастырем. Родня решила дать нам передышку. Я знал, о чем думает Нино. Там, на вершине горы Давида, находилась могила, у которой мы побывали. В могиле той покоился поэт и царский посланник Александр Грибоедов. Эпитафия на надгробии гласит: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»
Ее звали Нино Чавчавадзе. Ей было шестнадцать лет, когда царский посланник и поэт взял ее в жены. А сидящая рядом со мной девушка приходилась ей внучатой племянницей. Той Нино исполнилось семнадцать, когда толпа тегеранцев окружила дом русского посла с криками: «О, Али Салават, о святой Али!» У Грибоедова в распоряжении были лишь короткая сабля и револьвер. Какой-то кузнец размозжил его грудь ударом молота. И даже несколько дней спустя на пустыре все еще валялись куски человеческой плоти и голова, обглоданная собаками. Это было все, что осталось от Александра Грибоедова, поэта и царского посланника.

– Бедная Грузия, – вздохнул седовласый. – Мы находимся меж раскаленных клещей. Если победят немцы – земле царицы Тамары придет конец. Что же нас ждет в случае победы русских? У бледного царя есть все, что он пожелает, но пальцы Великого князя все сильнее хватают нас за глотку. Даже сейчас наши сыновья – лучшие из лучших – погибают на полях битв. Всех оставшихся в живых задушат либо османцы, либо Великий князь или какой-нибудь другой враг, будь то какая-нибудь машина или американцы. Наш боевой дух погас. Пришел конец земле царицы Тамары. Посмотрите-ка: наши воины низкого роста и худы, урожай беден, а вино – кислое.

Тифлис походил на семейные джунгли, и у каждого дерева в этих зарослях было свое имя: дяди, кузены, племянницы и тети. В этой чаще немудрено было потеряться. Имена, звучащие как старинная сталь, пронзали слух: Орбелиани, Чавчавадзе, Церетели, Амилахвари, Абашидзе.

Род Ширванширов с его несколькими поколениями на этом фоне, несомненно, проигрывал. Но Нино поддержала меня:
– Не обращай внимания, Али хан. Конечно же, родословная моих двоюродных братьев очень древняя и благородная, но где находились их предки, когда ваши завоевали Тифлис?

Великий князь Николай Николаевич! Своей длинной костистой рукой он достал даже сердце Анатолии. Его войска яростно сокрушали все на своем пути. Перевалив через снежные горы и песчаные степи, гнев великого князя достиг Трабзона и дошел до Стамбула. Люди прозвали его Николаем Долгоруким и с ужасом рассказывали о его безумии и жажде кровавых сражений. В войну ввязались многие страны. Линия фронта простиралась теперь от Афганистана до Северного моря, а страницы газет изобиловали названиями государств, именами королей и генералов, как тела павших героев – трупными мухами.

Все следующие недели моя жизнь вертелась вокруг телефонного аппарата. Эта штука с большой кривой ручкой вдруг приобрела огромное значение. Я день за днем проводил дома и бормотал что-то невнятное, пока отец не спросил меня, почему я тяну с предложением. Время от времени черное чудовище издавало звон, я снимал трубку и принимал от Нино сводки с поля боя:
– Это ты, Али? Слушай, Нахарарян сидит с мамой, обсуждая поэмы ее деда, поэта Илико Чавчавадзе.
И чуть позже:
– Али, ты слышишь меня? Нахарарян говорит, что на эпоху Руставели и Тамары сильно повлияла иранская культура.
И опять через некоторое время:
– Али хан! Нахарарян пьет чай с папой. Он только что сказал: «Вся прелесть этого города в мистической связи рас и народов».

Пораженный, я посмотрел на него. Что затеял этот армянин? Он уже во второй раз вмешивается в мою жизнь. Может, он пытался завести друзей среди мусульман, прознав о том, что к городу продвигаются турки. А может, он действительно собирался объединить кавказские народы. Впрочем, мне до этого нет никакого дела. Очевидно, что сейчас он был союзником. Я протянул ему руку. Он задержал ее в своей:
– Предоставьте это мне. Я буду держать вас в курсе. И никаких похищений. Оставьте это на крайний случай.
Я поднялся, чувствуя, что этому человеку можно доверять. Я обнял его и вышел из кофейни. На улице кто-то шел за мной. Обернувшись, я увидел старого друга отца, Сулеймана-ага. Он сидел в кофейне и видел нас. Рука тяжело опустилась на мое плечо:
– Какой позор. Ширваншир обнимает армянина.
Я открыл от удивления рот. Но он уже растворился в тумане. Я пошел дальше. Как хорошо, подумал я, что я не рассказал отцу, для чего ходил в дом Кипиани сегодня. Скажу, что еще не говорил с ними о женитьбе. Уже вставляя ключ в замочную скважину, я задумчиво покачал головой:
– Ну не глупо ли так ненавидеть армян?

– Нет, ты только послушай! – Я стал имитировать движения и легкий грузинский акцент князя: – «Сын мой, уважаемый хан. Поверьте мне, лучшего мужа, чем вы, своей дочери я не пожелал бы. Какой счастливой должна быть та, на которую пал выбор такого мужчины, как вы. Но Нино еще молода. Она все еще школьница, в конце концов. Что может девочка в ее возрасте знать о любви? Ведь мы не собираемся перенимать обычаи индусов и отдавать дочерей замуж в таком возрасте. И потом – существуют еще различия в религии, воспитании, происхождении. Я говорю это ради вашего же блага и уверен, что ваш отец согласился бы со мной. В такое тяжелое время, когда кругом воюют… Бог знает, что с нами со всеми будет. Я не хочу препятствовать ей в выборе. Но давайте оставим пока все как есть, давайте подождем конца войны. Да и вы оба к тому времени подрастете. И если вы не измените своего решения, мы вернемся к этому разговору».
– И как вы собираетесь поступить, хан? – спросил Нахарарян.
– Похитить Нино и увезти ее в Иран! Я не потерплю такого унижения! Отказать Ширванширу! Кем он себя возомнил? Я чувствую себя опозоренным, Нахарарян. Род Ширванширов древнее рода Кипиани. Во времена шаха Ага Мухаммеда мы разгромили всю Грузию. Тогда-то любой Кипиани с радостью согласился бы выдать дочь за Ширваншира. Что он имеет в виду, говоря о различии в вероисповедании? Христианство лучше ислама? А как же моя честь? Собственный отец станет смеяться надо мной! Христианин отказался выдать за меня свою дочь. Мы, мусульмане, – волки, потерявшие зубы. Сто лет тому назад…
Ярость душила меня, мешала говорить. Ну и ладно. Я и так наговорил столько всего.

– Добрый вечер, Али хан, – добродушно произнес голос. Я поднял голову и увидел над собой улыбающееся лицо Нахараряна.
– Проклятье! – воскликнул я и уже готов был убежать, как он схватил меня за руку.
– Вы чем-то расстроены, друг мой. Побудьте лучше со мной, – предложил он по-дружески.
Я вдруг почувствовал ужасную усталость и, обессиленный и истекающий потом, не смог двинуться дальше.
– Пойдем к Филипосянцу, – предложил он.
Я кивнул. Мне уже было все равно. Он взял меня за руку и повел вдоль Барятинской улицы к большой кофейне. Когда мы погрузились в глубокие кресла, он сочувственно сказал:
– Горячность, кавказская горячность. Возможно, из-за этой угнетающей жары. А может, есть другая причина, по которой ты куда-то так стремительно бежишь?

Отец спрашивал:
– Ты действительно не хочешь идти воевать? Ты, Али хан Ширваншир?
– Нет, отец, не хочу.
– Большинство наших предков полегло на поле боя, и это так естественно для нашей семьи.
– Знаю, отец. Я тоже погибну на поле боя, но не сейчас и не так далеко…
– Лучше умереть, чем влачить позорное существование.
– Я и не влачу. Просто эта война не имеет ко мне никакого отношения.
Отец подозрительно посмотрел на меня. Не вырос ли из сына трус? В сотый раз он пересказывал мне историю нашей семьи: как при Надир-шахе пять членов семьи Ширваншир воевали за империю Серебряного Льва. Четверо полегли в боях против Индии. Лишь одному удалось вернуться из Дели с богатыми трофеями. Он купил усадьбы, построил дворцы и пережил сурового правителя. А в войне между Шахруром и Гусейн-ханом этот самый предок встал на сторону коварного шахзаде Ага Мухаммеда Каджара. Он и восемь его сыновей участвовали в походах шахзаде