Огненное море

Смерть дает смысл жизни. Смерть, уравнивающая всех. Мужчин, женщин, крестьян и королей, богатых и бедных: все мы идем по одной дороге, в конце которой — смерть. Жизнь священна, драгоценна, ее нужно ценить и оберегать, это не та вещь, с которой можно обращаться легко — прожил, и ладно! Вы утратили все уважение к смерти, а с ним и уважение к жизни. Похитить у человека жизнь для вас преступление не большее, чем… чем стащить у него кошелек!

Жизнь имела и смысл, и цель. Он не был уверен в том, что знает, какую. Но, по крайней мере, он решил искать ее.

Альфред вжался в угол повозки, явно ожидая, что экипаж перевернется или что он сам вылетит на дорогу. Он был охвачен страхом за свою жизнь — чувством, которого не понимал, коль скоро не слишком много смысла было теперь в его существовании. «Какой животный инстинкт заставляет нас спасаться от смерти, беречь свою жизнь? — с горечью спрашивал себя Альфред. — Что заставляет нас жить, когда много легче остановиться и ждать смерти…»

— Несчастный, — мягко проговорил сартан. — Ему придется жить с сознанием чудовищного зла, которое он навлек на свой народ.
Принц Эдмунд покачал головой:
— То, что он сделал, он сделал из любви. Это повлекло за собой зло, но, если он достаточно силен, добро возобладает.

— Да, так мы полагали, — задумчиво согласился Альфред. — А быть богом — тяжкий долг, так мы говорили себе. Управлять жизнями тех, кто слабее нас, лишать их свободы, дабы определить их пути, принуждать их идти тем путем, который мы считали благом…

—Наш народ бросается в объятия зла, словно безумец, бегущий к краю обрыва, обреченный сорваться и рухнуть в бездну. Как можем мы остановить безумцев? Нас слишком мало…
— Мы встанем перед ними, — ответил молодой человек. — Мы откроем им истину…
«А они столкнут нас в пропасть с обрыва», — подумал Альфред. Однако же вслух он этих слов не сказал: пусть молодой человек живет с этой мечтой, пока возможно.

— Если бы это были менши, я бы сказал, что стол был их алтарем. —Он встретился глазами с Альфредом и прочел в них тот же вопрос, что сейчас задавал себе.
Сартаны считали себя богами. Чему они могли поклоняться?

Страх впился во внутренности Эпло — не тот страх смерти, который появляется на поле боя и наделяет человека невероятной силой, выносливостью, заставляет не замечать ран. Нет, это был страх, подобный страху ребенка перед темнотой: страх перед неведомым, обессиливающий страх перед тем, чего он не знал, а не зная, не мог и управлять этим.

— Пророчество подразумевает, что мы должны сделать что-то. Оно диктует нам наши действия, не оставляя нам выбора. Оно лишает нас свободы воли. Слишком часто пророчества ведут нас своим путем. Слишком часто. Они, как бы это сказать… исполняются сами по себе. Как только мы начинаем думать об этом, мы начинаем действовать, сознательно или бессознательно, именно так, как нужно Пророчеству. Это — единственное объяснение… если, конечно, ты не веришь в высшую силу.

Сострадание и милосердие… по отношению к врагу, которому ни то, ни другое неведомы. Прочитав эти слова, он даже не задумался над ними. И сейчас у него тоже не было времени на размышления, однако он был уверен, что ответ заключен в этих словах.

Тюрьма существует только для тех, кто не может бежать.

Сартана прошиб холодный пот: нужно было немедленно бежать, или падать в обморок, или и то и другое одновременно…

«Война. Сартаны против сартанов. За все века истории сартанов не случалось подобной трагедии. Мы разделили мир, чтобы спасти его от нападения врага, — и нам это удалось. Наш мир не был захвачен. Мы одержали великую победу.
И — проиграли».

Нельзя показывать врагу свою слабость, и нельзя открывать перед врагом своей силы.

— Вы не лжете, — наконец проговорил он. — Вы не можете лгать, вы не способны на обман. Но и правды вы не говорите. Как может существовать подобное противоречие?
— Я просто не знаю правды. Я не понимаю ее до конца, а следовательно, изложив ту малую толику истины, которая мне известна, я могу причинить непоправимое зло. Будет лучше, если мои знания останутся при мне.