Огненное море

— Наверно, я должен тебя поблагодарить… — начал Эпло обычным своим издевательским тоном.
— Забудь об этом! Не нужна мне твоя благодарность! — внезапно заорал на него Альфред. Это было новое и отнюдь не неприятное ощущение — накричать на кого-нибудь, чувствовать гнев и дать ему волю. — И не вздумай считать, что теперь ты должен мне отплатить за то, что я спас твою проклятую жизнь! Ничего ты мне не должен! Я сделал то, что должен был сделать. И хватит об этом!
Эпло в совершеннейшем ошеломлении уставился на Альфреда. Потом губы патрина задергались. Он пытался сдержаться, но, как видно, слишком устал для этого. Он начал смеяться. Он смеялся до тех пор, пока не был вынужден прислониться к скале в поисках опоры, смеялся, пока слезы не выступили у него на глазах. Вытирая кровь, сочащуюся из глубокой царапины на голове, Эпло широко ухмыльнулся и покачал головой.
— Я в первый раз слышу, чтобы ты бранился, сар… — он помолчал и поправился: — Альфред.

Альфред захлопнул рот и отвел глаза. Сартан выглядел больным и чрезвычайно несчастным. Его кожа была серой, руки дрожали, плечи согнулись, словно под непосильной тяжестью. Он жестоко страдал, и Эпло должен был бы радоваться и торжествовать, видя мучения своего врага.
Но он не мог торжествовать, и это приводило его в ярость. Он чертил на клинке рунные знаки кровью древнего врага, но ощущал при этом только боль, рвавшую его внутренности стальными когтями. Нравится мне это или нет, но мы с Альфредом родичи, мы — как два стебля, выросшие из одного корня, две ветви одного ствола. Ветви эти далеко друг от друга: одна — у самой земли, вторая — у вершины; одна тянется, стремится к свету, другая таится в тени, но корни и ствол у нас одни. Топор впивается в ствол, чтобы свалить все дерево…
В судьбе, постигшей сартанов, Эпло читал свою собственную судьбу и судьбу своего народа.

Он ненадолго умолк, потом прибавил:
— Для нас, сартанов, жизнь стала навязчивой идеей. Мы утратили уважение к смерти. Для нас даже подобие жизни, эта чудовищная насмешка над ней казалась лучше, чем смерть. Это отношение появилось оттого, что мы считали себя богами. В конце концов, что отличает богов от людей? Абсолютная власть над жизнью и смертью. Мы могли властвовать над жизнью с помощью нашей магии, но нам было мало этого. Мы работали до тех пор, пока не обрели власти над смертью — или, по крайней мере, так нам казалось.

Однако же те, кто был в первых рядах, остановились, озадаченные спокойным величием и серьезным, сосредоточенным видом тех, кто сидел за столом. Толпа кормится страхом. Встретившись с разумным спокойствием, толпа начинает ощущать, что становится слабее. Яростные крики перешли в приглушенный ропот, иногда прерываемый криком одного из людей в черных одеждах, — они хотели знать, что происходит. Столпившиеся в комнате люди, намеревавшиеся драться, теперь растерялись: им нужен был предводитель, тот, кто снова раздует в них пламя гнева.