Цитаты из книги L'Insoutenable légèreté de l'être

— Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?
— Я хочу, чтобы ты был старый. На десять лет старше. На двадцать лет старше!
Этим она говорила ему: хочу, чтобы ты был слабый. Чтобы ты был такой же слабый, как я.

Правильно ли поднять свой голос в защиту того, кому затыкают рот? Несомненно.

И эта женщина, это олицетворение абсолютной случайности, лежит теперь рядом с ним и глубоко дышит во сне.

Невольная красота. Да. Можно было бы и по-другому сказать: красота по ошибке. Прежде чем красота совсем исчезнет из мира, еще какое-то время она просуществует по ошибке. Красота по ошибке – это последняя фаза в истории красоты.

Тереза знает, что такой бывает минута, когда рождается любовь: женщина не может устоять перед голосом, который вызывает наружу её испуганную душу; мужчина не может устоять перед женщиной, чья душа чутко откликается на его голос.

Она испытывала сейчас такое же удивительное счастье и такую же удивительную грусть, как и тогда. Грусть означала: мы на последней остановке. Счастье означало: мы вместе. Грусть была формой, счастье — содержанием. Счастье наполняло пространство грусти.

Шум имеет одно преимущество. В нём пропадают слова.
Музыка — это отрицание фраз, музыка — это антислово!

Мы с тобой живём в разных измерениях. Ты вошла в мою жизнь, как Гулливер в страну лиллипутов.

Какое у неё есть оружие? Только её верность.

Музыка избавляет от одиночества, замкнутости, библиотечной пыли, открывает в его теле двери, сквозь которые душа выходит брататься с людьми.

Она испытывала непреодолимое желание сказать ему, точно самая банальная из всех женщин: Не отпускай меня, держи меня возле себя, укроти меня, сделай меня своей рабыней, будь сильным! Но это были слова, которые она не могла и не умела произнести. Выпустив его из объятий, она только и сказала: — Я страшно рада, что я с тобой. — Это было самое большее, что она умела сказать при её сдержанном нраве.

Если любви суждено стать незабываемой, с первой же минуты к ней должны слетаться случайности, как слетались птицы на плечи Франциска Ассизского.

Впереди была ложь, а позади непонятная правда.

Человек, утрачивающий своё сокровенное, утрачивает всё.

"Жить в правде", не лгать ни себе, ни другим, возможно лишь при условии, что мы живём без зрителей.

Исключительно в сексуальности миллтонная доля несхожести являет собой нечто редкостное, ибо недоступна публике и должна быть завоевана.

История столь же легка, как и отдельная человеческая жизнь, невыносимо легка, легка, как пух, как вздымающаяся пыль, как то, чего завтра уже и в помине не будет.

Но какая же в таком случае взаимосвязь между Терезой и её телом? Имеет ли её тело вообще право зваться Терезой? А если оно не имеет такого права, то к чему тогда относится имя? Лишь к чему-то нетелесному, нематериальному?