Скоро Микеланджело закончил картину - колорит ее был приглушен, монотонен, похож на цветной мрамор. Платье Марии Микеланджело написал светло-розовым и голубым, одеяло младенца - оранжевым, от бледного тона до густого, насыщенного, плечо и рукав Иосифа - тускло-синим. На переднем плане картины виднелись редкие пучки простеньких цветов, на заднем, справа, был изображен лишь один Иоанн; его проказливое личико казалось устремленным куда-то вверх. Чтобы доставить себе удовольствие, с левой стороны от Марии и Иосифа Микеланджело написал море, с правой - горы. А на фоне моря и гор - пятерых обнаженных юношей, сидящих на невысокой стене из камня, - залитые солнцем, чудесные бронзовые фигуры, создающие впечатление, будто перед глазами зрителя был греческий фриз.
Когда Дони по зову Микеланджело явился и взглянул на готовую картину, лицо у него вмиг сделалось таким же красным, как и его нарядная туника.

• Укажи мне в этой мужицкой мазне хоть одно место, где была бы святость! Хоть какой-то признак религиозного чувства! Ты просто издеваешься надо мной.
• Я не такой глупец, чтобы тратить на это время. А тут чудесные, красивые люди, полные нежной любви к своему ребенку.
• В мой дворец мне надо "Святое Семейство"!
• Святость - это не внешние приметы, не обличие. Святость - это внутреннее, духовное качество.
• Я не могу подарить этих крестьян на траве своей взыскательной невесте. Я потеряю всякое уважение в семействе Строцци. Ты выставишь меня в самом дурном, самом черном свете.
• Разреши тебе напомнить, что ты не оговорил себе права на отказ от картины.

• А что делают в "Святом Семействе" эти пятеро голых парней?
• Ну как же, - они только что искупались в море и обсыхают теперь на солнце, - спокойно ответил Микеланджело.
• Ей-богу, ты тронулся! - взвизгнул Дони. - Где это слыхано, чтобы в христианской картине рисовали пятерых голых парней?
• Рассматривай их как фигуры фриза. У тебя будет одновременно и христианская живопись, и греческая скульптура - и все за одни и те же деньги. Вспомни, что ты сначала предлагал мне за картину тридцать флоринов, по десяти за каждую фигуру. Будь я жадным, я взял бы с тебя за этих пятерых парней пятьдесят флоринов дополнительно. Но я не возьму, потому что мы соседи по приходу.
• Я снесу картину Леонардо за Винчи, - хныкал Дони, - и он замажет этих пятерых бесстыдников краской.

• Я подам на тебя в суд за порчу произведения искусства!
• Я оплачиваю это произведение и вправе портить его, как хочу.
• Вспомни-ка Савонаролу. Я заставлю тебя отвечать перед Советом!

-Цель живописи , - объяснял Майнардт своему новому ученику , - быть украшением,  воплощать сюжет зримо, наглядно, приносить людям счастье, - да, да, счастье, если даже они видят перед собой печальные образы святых, отданных на мучения.

Мог ли Дантов Харон, плывя в своей ладье по Ахерону, низвергнуть злодеев в преисподнюю более страшную, чем та, что видится взору человека, суровым судом осудившего самого себя?

Рисование, подобно пище, напиткам и сну, прибавляет человеку сил.

-...Физическая красота- один из редчайших даров Господа.

• И один из самых бесполезных, - отозвался Томмазо с мукой, весь побледнев.

Милый Микеланджело, с моей точки зрения всё, что доставляет удовольствие - добро , а всё, что приносит боль и страдание , - зло и грех.

Время же придает произведению искусства вечность.

Гнев- лучшее топливо, какое я только знаю. Горит и не сгорает.

Ибо пока живо искусство, человек не погибнет.

Этот Атлант, поднимающий тяжелую глыбу камня...Ведь он говорит нам, что каждый ,у кого есть голова на плечах, несет на себе и всю тяжесть мира?

Мысль острее, чем любой резец.

Жить хорошо можно лишь тогда, когда ты счастлив.

Микеланджело не убивал время, время убивало его.

И масло и суп поедают - и тут им конец. А у искусства есть волшебная особенность : чем больше умы впитывают его, тем оно долговечнее

Скульптор переносит в мрамор видение мира более яркого, чем тот, который его окружает. Но художник не укрывается, не бежит от мира, он преследует его. Напрягая все свои силы, он старается ухватить видение. И отдыхал ли Господь Бог на седьмой день своей созидательной работы? В прохладе того долгого вечера, когда он дал себе спокойно сосредоточиться, не спрашивал ли он себя: «А кто будет говорить на земле от моего имени? Надо сотворить там еще какое-то существо, совершенно особое. Я назову его „художник“. Пусть его заботой будет вдохнуть смысл и красоту во всю поднебесную».