Отличная книга для начального знакомства с историей экономики, этакое введение в предмет, которое даст общее понятие «кто есть кто», т.е. познакомит с известными экономистами, расскажет об их эпохах, вкратце опишет смысл их теории и заодно познакомит с личными биографиями и особенностями характеров. Чем-то произведение напомнило мне Екатерина Гресь - Что вы несете, Или как разобраться в идеях великих философов, чтобы понять себя , но тут повествование на порядок качественнее, без примитивного юмора и примеров на пальцах, текст хоть и подходит для читателей-новичков, но все же писатель не считает свою аудиторию «ограниченной».
Вообще читать эту вещь - настоящее удовольствие, книга очень увлекательна, уж не говоря про познавательность. Мне сложно судить, насколько объективные оценки экономистам дает Роберт Хайлбронер, но мой неопытный взгляд не чувствует каких-то перегибов, хотя обращает внимание сравнение советских пятилеток и строительство пирамид древности, как пример авторитарного правления в отсутствии «экономики» ( в этой книге плановая экономика не будет рассматриваться вообще, речь пойдет лишь о рыночной экономике).
Знаменитые египетские пирамиды были построены не потому, что некий предприимчивый подрядчик решил возвести их, а советские пятилетки не являлись результатом богатых традиций взаимопомощи или преследования каждым индивидом своих целей. И Советская Россия, и Древний Египет — это командные общества; если оставить в стороне политический аспект, их экономическое выживание обеспечивалось указами, спускавшимися сверху, и жестокими наказаниями за их неисполнение.
В течение многих столетий человек решал проблему выживания одним из двух приведенных выше способов. И пока все проблемы решались по традиции или в соответствии с приказами сверху, не могло быть и речи об отдельной области знаний, именуемой «экономикой»
.
Эта система получила название «рыночной», а правило было предательски простым: каждый должен поступать так, чтобы максимально увеличить свое богатство. Именно манящая выгода, а не бремя традиции или кнут властителя заставляют большинство людей заниматься тем или иным делом при рыночной системе. Хотя каждый из них был абсолютно свободен в выборе пути, взаимодействие отдельных людей привело к выполнению обязательных для общества заданий.
.
Еще раз коротко напомню отличительные черты капитализма: погоня за капиталом, накладывающее ограничения главенство рынка, а также распределение власти между двумя взаимосвязанными, но независимыми секторами, частным и государственным, которое может быть очень полезно, но может и принести вред. К этому списку, впрочем, стоит добавить способность к адаптации и введению инноваций, которая создает целый спектр возможностей для капитализма — в зависимости от интенсивности накопления капитала, степени свободы, отпущенной рынку для осуществления своей деятельности, а также от места проведения границы между частным и общественным. Поэтому, несмотря на их внешнюю схожесть, мы имеем дело с целым набором капиталистических обществ. Чтобы убедиться в справедливости этого утверждения, достаточно посмотреть на грандиозный разрыв между успешными в социальном плане (в большей степени, чем в экономическом) Скандинавскими странами и образцовым с экономической точки зрения, но катастрофическим, с точки зрения обычного человека, капитализмом американским. Так, выплаты руководителям крупнейших американских корпораций вдвое превышают аналогичные суммы во Франции и Германии, тогда как показатель социальной мобильности бедных в Америке едва ли не вдвое ниже французского и немецкого и едва ли не втрое ниже шведского. Первая часть сравнения указывает на культуру, выстроенную вокруг алчности, вторая — на степень безразличия общества к своим проблемам.
Хайлбронера называют социалистом, наверное, поэтому в книге будет уделено достаточно внимания бедным слоям населения, без идеализирования капитализма как высшей ступени человеческого развития.
К концу подходит XVI век — эпоха постоянного расширения английского могущества. Королева Елизавета отправляется в триумфальное путешествие по собственным владениям — но ее ждет горькое разочарование. Она восклицает: "Повсюду нищие!" Наблюдение весьма странное, ведь еще за сотню лет до того английская сельская местность в основном населялась возделывавшими свои земли крестьянами — составлявшими гордость всего королевства йоменами, которые принадлежали к крупнейшей в мире группе свободных, независимых и процветающих граждан.
Масштабы и влияние огораживания на нашу историю трудно переоценить. Бунты против него начали вспыхивать еще в середине XVI века; одно такое восстание унесло около трех с половиной тысяч жизней. В середине XVIII века этот процесс еще продолжался, а завершился он лишь столетие спустя. В 1820 году, почти через пятьдесят лет после американской революции, герцогиня Сазерлендская отобрала у 15 тысяч человек в общей сложности около 794 тысяч акров земли, завезла туда около 131 тысячи овец, а в качестве компенсаций сдала каждой из выселенных семей около двух акров самой никчемной земли.
Истинной трагедией является то, что произошло с крестьянами. Лишенные права использовать некогда общую землю, они больше не могли зарабатывать на прокорм семьи"фермерством". Стать фабричными рабочими им было не суждено — ведь тогда еще не было никаких фабрик. В результате эти люди сформировали самый несчастный и угнетенный из всех классов — аграрный пролетариат, а в тех местностях, где рабочих мест в сельском хозяйстве недоставало, они просто-напросто становились бродягами и попрошайками, в отдельных случаях — ворами. Пришедший в ужас от повсеместного распространения нищеты английский парламент предпринимал попытки локализовать проблему: скудные пособия приковывали бедноту к конкретным приходам, а в отношении бродяг предписывалось применять телесные наказания и клеймения.
.
Новая философия принесла и новую проблему: бедняки должны были по-прежнему жить в нищете. Почти все сходились во мнении, что стоит нищим перестать быть таковыми, как они вполне могут отказаться выполнять свои рабочие обязанности без существенного повышения в вознаграждении за труд."Для счастья общества… необходимо, чтобы большая его часть пребывала в невежестве и нищете", — писал Бернард Мандевиль, самый чудной и вместе с тем самый проницательный комментатор общественной жизни начала XVIII века. Разумеется, глядя на дешевизну труда в английском сельском хозяйстве и промышленности, авторы-меркантилисты одобрительно кивали головой.
.
Только слепой мог посчитать работавших на хлопкопрядильных фабриках детей и работодателей, которые давали первым постель и пропитание, а в обмен эксплуатировали их, равноправными участниками рынка.
.
Ричард Аркрайт, успев сколотить небольшой капитал на торговле женскими волосами для париков, изобрел (или украл) прядильную машину. Уже когда машина была готова, он обнаружил, что за нее некого поставить. У местных рабочих не хватало"необходимого проворства", чтобы управляться с процессом; работа по найму все еще презиралась, и были случаи, когда капиталист едва успевал достроить фабрику, как ее уже сжигали дотла, повинуясь слепой ненависти. Аркрайт был вынужден прибегнуть к услугам детей,"ведь их маленькие пальчики такие подвижные". Более того, не привыкшие к независимой жизни фермера или ремесленника, они с большей готовностью адаптировались к распорядку фабричной жизни. Аркрайту приписывали человеколюбие: неужели занятость детей не поможет облегчить страдания"бездоходных бедняков"?
Да, если что и занимало умы публики, не считая смешанного с ужасом восхищения фабрикой, то именно повсеместное присутствие нищих. В 1720 году их численность в Англии составляла полтора миллиона человек, факт тем более потрясающий, что население страны в то время едва ли достигало 13 миллионов. В воздухе витали разнообразные проекты спасения, большинство из которых были рождены отчаянием. Все сходились в том, что винить надо неизлечимую леность бедняков, и испытывали ужас от того, насколько нижние слои подражали высшим. Шутка ли — рабочие даже пили чай! Народ предпочитал пшеничный хлеб привычному ломтю хлеба ржаного или ячменного!....философия Адама Смита была принципиально иной." Ни одно общество, без сомнения, не может процветать и быть счастливым, если значительнейшая часть его членов бедна и несчастна", — писал он.
Если не считать пособий самым бедным гражданам, во времена Смита ни о каком социальном обеспечении и речи не шло. Государство беззастенчиво блюло интересы правящих классов, и вопрос был лишь в том, кто — промышленники или землевладельцы — должен находиться в более привилегированном положении.
Итак, книга состоит из 10 глав и в первой рассказывается об эволюции экономики до Адама Смита, о том, как развивалась торговля в Европе с 1305 года, какими были моральные ограничения алчности в давние времена, как строго соблюдалось единообразие в производстве тканей, как наказывали нарушителей, например, тех, кто использовал недопустимое количество нитей. Мотив получения прибыли, как пишет автор, вовсе не был присущ человечеству изначально, а первые капиталисты, если не считать королей и небольшого количества семей-исключений, были скорее изгоями общества.
Дело происходит в Бостоне, на дворе 1639 год
Мы становимся свидетелями судебного процесса. Некто Роберт Кейн, «давний проповедник Евангелия, человек высокого происхождения, обеспеченный и бездетный, по велению совести приехавший благовествовать о Христе», обвиняется в ужасном преступлении: он получил более шести пенсов прибыли с одного шиллинга — возмутительное вознаграждение! Суд решает, должно ли отлучить грешника от церкви, но ввиду его безупречного прошлого в итоге смягчается и отпускает его со штрафом в двести фунтов. Несчастный господин Кейн столь потрясен, что публично, «со слезами признает свою порочность и алчность». Разумеется, главный священник Бостона не мог упустить столь удачную возможность с пользой употребить этот пример сбившегося с пути грешника и в воскресной проповеди, ссылаясь на жадность Кейна, обрушивается на негодные принципы торговли. Среди них и такие:
- Человек может продавать по произвольно высокой цене и покупать так дешево, как только сумеет.
- Если человек теряет в море, или по любой иной причине, часть своего товара, то он может поднять цену оставшейся части.
- Человек может продавать по той же цене, что купил,даже если он заплатил очень много…
Все это порочно, от начала до конца порочно, надрывается священник; искать выгоды ради выгоды — значит оказаться во власти страшного греха: алчности.
.
Во-первых, идея пристойности (не говоря уже о необходимости) системы, основанной наличной выгоде, еще не укоренилась в умах людей. Во-вторых, отдельный, самостоятельный экономический мир еще не вырвался из социального контекста своего времени. Мир практических сделок до сих пор неразрывно связан с миром нашей политической, общественной и религиозной жизни. Лишь после того, как они окончательно разъединятся, жизнь человека станет представлять собой более-менее привычную для нас картину. Это разъединение не досталось нам даром — за него велась очень долгая и изнурительная борьба.
Идея, согласно которой каждый работник не только может, но и должен постоянно стремиться улучшить свое материальное благополучие, была по большей части незнакома многочисленным представителям нижних и средних слоев египетского, греческого, римского и средневекового обществ и начала проникать в сознание отдельных людей лишь в эпоху Ренессанса и Реформации. Почти во всех восточных культурах она отсутствует как таковая. Неотъемлемой характеристикой нашего общества эта идея стала настолько же недавно, как, скажем, книгопечатание.
Даже для первых американских колонистов сама идея о том, что преследование собственной выгоды можно считать заслуживающей право на существование или даже мало-мальски полезной целью в жизни, казалась измышлением дьявола.
Тот факт, что средневековый мир не породил рыночную систему, легко объясним: населявшие его люди не могли даже представить себе абстрактных элементов производственного процесса. В отсутствие земли, труда и капитала Средние века были вынуждены обходиться и без рынка; без рынка же (оставим в стороне живописные ярмарки и базары) развитие общества определялось волей местных царьков и традициями.
.
Боязнь всего новаторского и необычного охватила не только кучку насмерть перепуганных купцов. Капитал единым фронтом встал на борьбу с переменами, а на войне все средства хороши. Несколькими годами раньше в Англии изобретателю революционного вышивального станка было не только отказано в патенте — Тайный совет настоял на уничтожении зловредной машины. Во Франции поступающий из-за границы набивной ситец угрожает благосостоянию швейной промышленности. Меры по отражению атаки приняты — гибнут около 16 тысяч человек! Только в Балансе по обвинению в торговле запрещенным ситцем семьдесят семь человек приговорены к повешению, пятьдесят восемь — к колесованию, а шестьсот тридцать один отправлен на каторжные работы, и лишь единственный счастливчик был отпущен на свободу.
Будет тут рассказ и об изменении общественной философии: сначала в век географических открытий большое распространение получили идеи меркантилистов, считающих наиважнейшим могущество государства и ставящим золото во главу угла. Но к XVII веку основным источником жизнедеятельности стали называть трудовую деятельность.
Человек, часто говорят нам, отличается от всех других живых существ своей сознательностью. По-видимому, следует понимать, что нам недостаточно создать общество и жить в нем; человек обязательно старается убедить себя, что обитает в лучшем из всех возможных обществ, а сложившиеся внутри него правила хотя бы частично отражают правила, установленные Провидением. Как следствие, каждая эпоха рождает своих философов, апологетов, критиков и реформаторов.
Остальные главы посвящены отдельным ярким представителям экономической философии: Адаму Смиту, пастору Мальтусу и Давиду Рикардо, утопическим социалистам – Роберту Оуэну, Сен-Симону, Фурье, Джону Стюарту Миллю, создателям коммунизма Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу.
Будет тут рассказ и о «машине по получению удовольствия» Элжуорта, о представителе официальной викторианской экономики Альфреде Маршалле, а так же об экономическом «подполье», куда автор относит Фредерика Бастиа, Генри Джорджа, «изобретателя» империализма - Джона Аткинсона Гобсона (чей анализ экономической ситуации в мире значительно повлиял на Владимира Ленина).
Не менее любопытно было прочесть и о критике общества авторства Торнстейна Веблера, об идеях государственного вмешательства в экономику Джона Мейнарда Кейнса и о его противнике о Йозефе Шумпетере, который считал, что экономическая депрессия - «полезный холодный душ для капитализма», но в целом сомневался в том, что в долгосрочной перспективе капитализм сможет выжить.
Книгу можно долго цитировать, так как она открывает читателю массу нового, особенно человеку, не изучавшему экономику и полагающему, что это скучноватая наука о кривых спроса и предложения. Так что рекомендую ее любителям истории и интересных биографий, тем, кто хочет узнать об изменении экономического подхода за последние несколько веков в общем и о том, на каких экономистов стоит обратить внимание, чтобы изучить подробнее их труды.
73 понравилось
