Аномалия Камлаева

Эта музыка была везде, повсюду, она была разлита в пространстве и продолжалась бесконечно, не умолкая ни на секунду, и это был неиссякаемый поток божественной благодати.

Ницшеанство Сергея Самсонова визитная карточка его творчества.  Никто с таким постоянством не обращается к теме сверхчеловека, ни в наших палестинах, ни в зарубежной литературе. Не утверждаю, что знакома со всем массивом современной словесности, это было бы так же нереально, как выпить море, но основные тенденции можно отследить по книгам, которые упоминаются в рейтингах, лидируют в списках продаж, выдвигаются на получение литературных премий.  Констатирую: людены нынче не в тренде.

Социологию наверняка должен занимать сегодняшний интерес к среднему человеку вкупе с повсеместным стремлением к нивелированию различий.  Мир яростно отрекался от усредниловки, считая ее главным признаком тоталитарности, лишь затем, чтобы сегодня естественно и без всякого нажима со стороны Большого брата прийти к Поэме без героя. Самсонов пишет поперек  и получается у него превосходно. За что бы ни взялся: летное дело, война, музыка.

Перечислила в порядке, в котором читала его книги, всего три: "Соколиный рубеж", "Высокая кровь", "Аномалия Камлаева". Недостаточно для исчерпывающего понимания, но довольно, чтобы составить представление. Есть байка о том, что самая короткая рецензия на самсоновские книги: "Самсонов гений", от себя могу добавить "и наиболее точная". В полном соответствии с максимой Боэция о подобии, стремящемся к подобию, тогда как всякое различие разъединяет. Он пишет об этом, потому что сам таков.

  Поразительная мощь, широта, структурная четкость философских построений, психологическая глубина образов в сочетании с точностью и тонкостью деталей, не оставляющих у читателя сомнений - этот автор в совершенстве превзошел предмет,  о котором говорит. Не знаю, как это возможно в настолько далеко разнесенных музыке, Гражданской войне и самолетах, но ему как-то удается. И безупречный литературный язык. Нынче,  в пору всеобщей грамотности, всякий потенциальный писатель, но избранных по-прежнему единицы, даже и там, где званых миллионы. Чтобы убедиться, довольно почитать Самсонова. 

  Четыре абзаца безостановочных восхвалений, а что же книгу на четверку оцениваешь? "Аномалия Камлаева", невероятная в синестетическом мастерстве сплава слова с музыкой,  чудовищна в плане вещей, которые делают книгу читабельной.  Что такое диалог, автор словно бы не знает. То есть, разумеется, знает и умеет, но стремление высказаться об огромном множестве вещей, о каждой из которых имеет собственное мнение, обращает всякий разговор в многостраничный монолог на заданную тему.

Будь то история музыки,  история родины, отношения наставничества, семейные отношения во всех возможных вариантах (супружество, сыновнее чувство, отцовство, материнство).  Последнее,  становится для героини идефикс, низводя возможности женской самореализации к деторождению и немало утомляя читателя. Двадцатисемилетнему автору я,  как мать двух взрослых детей, могла бы сказать: "Но в мире есть иные области."  Теперь, однако, ему за сорок, и жизнь показала, что этот дар развивается, раскрывается, крепнет.

  А история гениального композитора Матвея Камлаева пусть останется в истории отечественной литературы прекрасным примером передачи одного вида творчества средствами другого.  Вехой на пути к вершинам мастерства.

«По улицам узким, и в шуме, и ночью, в театрах, в садах я бродил, И в явственной думе грядущее видя, за жизнью, за сущим следил» (В. Брюсов).

Давненько не брала я в руки… да нет, не шашек, хотя и их тоже, а современной отечественной литературы! Это был один из редких и, в общем, удачных опытов за много лет. С первых страниц я почувствовала, что книга, безусловно, неординарна, и, как часто бывает, захотела посмотреть на автора и узнать о нем что-то, что поможет понять, как и почему он пишет именно такое и именно так. Оторвавшись от чтения, я сначала долго рассматривала его лицо на немногочисленных фотографиях в Интернете, потом прочитала скупые биографические сведения, а потом посмотрела старую запись «Школы злословия», где его атакует дуэт Татьяны Толстой и Авдотьи Смирновой, а он что-то пытается сказать им и телезрителям, в результате так и не получив возможность это сделать. Чем-то он напомнил мне Г. Перельмана в первые дни объявления доказанности теоремы Пуанкаре и присуждения Нобелевской премии. И, пожалуй, впервые я пожалела, что не прочитала всю книгу до этого вглядывания: после, сквозь призму всего этого, я стала воспринимать книгу совершенно иначе, и кто написал стало интереснее и важнее того, что написал. Но написанное не перестало мне нравиться, а личность автора не исчерпала моего любопытства к себе.

Такого внутреннего ментального неистовства, как бомба, заложенного в текст, я давно уже не встречала. Даже в своих нейтральных фрагментах он напоминал мне вырвавшуюся из-под спуда неотшлифованную силу, сгусток энергии, не находящей своего точного выхода, а потому мечущейся, ищущей, самовысвобождающейся и саморазряжающейся. Это был авторский космос, рвущийся наружу сквозь возможности текста и жанра, тугая спираль, стремительно закручивающаяся то внутрь, то наружу от автора, спонтанно меняющая свое направление и увлекающая тебя за собой. Книга очень возрастная, гендерная и ассоциативная, хотя не во всем казалась достоверной – я воспринимала ее скорее как слегка болезненную инсталляцию хронотопической памяти, воссозданную автором максимально точно, но исключительно в соотнесении с самим собой, в соответствии со своими внутренними даже не представлениями, а ощущениями – на основании того, что находится где-то на кончиках нервных окончаниий и трудно вербализуемо.

Сюжета, как такового, в книге, пожалуй, нет: она составлена из биографических и рефлексивных моментов, дилогов и размышлений Матвея Камлаева – человека и музыканта. Но роман не столько о музыке, сколько о любви – к себе, к близким, к женщине, к миру, который пытаешься постигнуть, к Богу, к которому идешь в жизни и творчестве. Об этом можно написать тысячу разных книг, и это – всего лишь одна из них, в чем-то удачная, а в чем-то нет (мне, к примеру, оказались не близки заметно выпадающие из ткани текста эпизоды, где автор делится своими соображениями о политике, об онкологии, беременности и прочем – это напоминало мне врезки из Википедии и резало и глаз, и внутренний слух, как и многочисленные цитаты-банальности, катающиеся по тексту, как перекати-поле, как речевые эмболы). Конец оказался предсказуемым, но каким-то не заслуженным героем.

Текст «Аномалии…» тяжеловат и ассоциативно связался у меня в уме с тровантами – румынскими «живыми камнями»: она состоит из мощных самодостаточных текстовых блоков, которые порождают новые, столь же монументальные, блоки. Герои говорят декларациями и прокламациями. Даже если это случайно встретившиеся люди (Урусов, Клаус, врач-неандерталец), они обмениваются друг с другом многословными монологическими посылами, стремясь сразу заявить свое жизненное кредо или позицию в некоем значимом для автора вопросе. Но, видимо, автору хотелось сказать так много (если вообще не все, что он хочет сказать urbi et orbi), что он вкладывал содержание в уста каждого более или менее подходящего персонажа.

В книге много секса, любви, разговоров и размышлений о них. Невольно я подумала, что самсоновская любовь включает в себя и возможность вести метафизические разговоры в постели и вне ее.

Тем не менее книга показалась мне неровной – в ней перемешаны эпизоды большого интеллектуального накала, музыкальной иллюстративности (шикарно - «весомо, грубо, зримо» - выполнено описание камлаевской «Полифонической симфонии», почти синестезия живописного образа и звучания) и какое-то по-детски незрелое или, точнее, невызревшее жизневосприятие (в медицинских дискурсах). В ней много красивых метафор, звонко-ломких лозунгов («Музыка идей не выражает», «музыкальный ДнепроГЭС», «музыка – замкнутый мир»), аллюзий, отсылок к собственному жизненному миру автора с его кругом чтения и самообразованием (некоторые вещи вроде системы Октоиха, чтения «знамен», свободной атональности Шёнберга, звуковых пятен, или «облаков», Дьёрдя Лигети, вариабельной композиции и пр., с налету не возьмешь, это требует знания и специального чтения) – но через весь текст проглядывает он, он, еще раз он и только он – Сергей Самсонов. Это не отвращает, но настойчиво переводит стрелки с восприятия текста на личность автора, только я не знаю, хорошо это или плохо для литературы.

Великолепно. Талантливо. Грандиозно. Крупно. Эгоцентрично. Диагнозно. Шамански. Mustread-но.

Удивительно, когда в руки попадается книга, которая на первый взгляд ничего собой не представляет, но стоит вчитаться, как понимаешь, что это одно из важнейших произведений последних лет. По крайней мере, для русской литературы. «Аномалия Камлаева» второй роман московского писателя Сергея Самсонова. Страшно представить, что будет, когда он напишет третий. Я за последние пару лет уже устал постоянно говорить о застое в нашей литературе, о том, что у нас либо псевдо постмодернизм, либо неуверенные и под час неумелые экивоки в сторону запада. За последние пару лет, по сути, единственным достойным произведением неожиданно оказалось «Лето по Даниилу Андреевичу» двух девушек из Питера. Конечно, есть и Сорокин и Илличевский и тот же Пелевин, но они либо бесконечно застряли в прошлом, либо существуют в какой-то своей закупоренной реальности. А Самсонов неожиданно пробивает все заслоны, пороги, условности и ставит нас перед фактом того, что сейчас может начаться новый виток русской литературы. По сути, то же самое делает и его герой Матвей Камлаев, гениальный композитор, ломающий общество, как советское, так и современное. Вскрывающий посредством музыки не столько привычные представления, сколько саму реальность. Удивительно, что и в аннотациях и в рецензиях на «Аномалию» во главе угла ставят совершенно незначительную и даже сюжета не образующую историю о том, как он услышал музыку в террористической атаке 11 сентября. Матвей Камлаев существует в романе как минимум в трех ипостасях. И при этом он и его музыка являются отражением трех главных эпох нового времени, через которое прошла наша страна. Сначала это детство в стабильном СССР, потом предперестроечная юность, и, наконец, взрослая жизнь в современной России. Причем Самсонов делает очень хитрую вещь, чтобы показать такой обширный период он делает годы жизни своего героя неопределенными. Ставит в конце дат отточия, причем заранее буквально на первой странице говорит об этом, так что выходит какое-то несоответствие по датам, на которое совершенно не обращаешь внимания. Потому что действие, потому что описание музыки на десяток страниц, потому что невероятно выстроенная фабула и не менее невероятно выверенная динамика. И что самое удивительное ему удается ту музыку, о которой он пишет донести даже до людей, которые в принципе ничего не понимают в терциях и тактах. Хотя на самом деле эта самая музыка на поверку оказывается, как я уже писал, способом работы с реальностью. Именно через музыку Самсонов доносит до читателя восприятие мира, жизни философии, истории... Через музыку, а не через события, которые являются просто иллюстративным добавлением. Как фрак пианиста и белый рояль. Не было бы рояля и фрака, мы бы не поверили в реальности той музыки, что слышим. Так же и здесь. Не было бы всех происходящих с Камлаевым событий, мы бы не поверили Самсонову. Мы бы просто покрутили пальцем у виска и отправили книгу на дальнюю полку. А так читаешь не отрываясь, а когда отрываешься, думаешь. Что не менее интересно это литературные традиции, от которых отталкивается Самсонов. В «Аномалии» как-то причудливо и неожиданно переплетается, к примеру, Пастернак и Уэльбек. Или даже скорее Платонов и Эллис. И на этом стыке появляется какой-то неожиданно новый не жанр, но стилистический подход. До сих пор не виданный, но при этом такой знакомый. Отсюда же вытекает и стиль Самсонова, который как это не банально, но можно сравнить с музыкой. Медленное, тяжеловесное описание симфонии внезапно срывается в невероятно стремительное, быстро развивающееся действие, а потом в закрученный и вытянутый лентой Мебиуса монолог. Читать «Аномалию» одно удовольствие. Такое впечатление, что текст проходит в самую глубину тебя, даже если под час это просто лихо собранный поток метафор или местами ненужные сцены секса. Последние, кстати, представлены в каком-то чрезмерном разнообразие, то ли потому что это витает в воздухе, то ли в угоду традициям западной современной литературы. С другой стороны здесь же можно провести за счет них параллель между Камлаевым и Казановой с Дон Жуаном вместе взятыми. О Самсоновском романе можно долго и много говорить и рассуждать, вспоминать сюжетные обороты и трактовать одну из центральных глав, которая состоит, по сути, из одного длинного монолога приближающегося к текстам Платона. Можно рассматривать под разными углами вынесенную в заглавие аномалию, которая вроде бы и четко прописана в тексте, но на самом деле в разы больше и шире. Но главное, что после последних строчек романа становится понятно, что чего-то вот такого русская литература ждала уже очень давно и, наконец, дождалась. Как бы пафосно или наигранно это не звучало.