Непоэмание

Жизнь – это творческий задачник: условья пишутся тобой. Подумаешь, что неудачник – и тут же проиграешь бой, сам вечно будешь виноватым в бревне, что на пути твоем; я в общем-то не верю в фатум – его мы сами создаем; как мыслишь – помните Декарта? – так и живешь; твой атлас – чист; судьба есть контурная карта – ты сам себе геодезист.

И это нехреновый возраст - такой, что Господи прости.
Вы извините за нервозность - но я в истерике почти.
Сейчас пойдут плясать вприсядку и петь, бокалами звеня:
но жизнь у третьего десятка отнюдь не радует меня...

Любовь и Надежда умнее Малдера или Скалли:
Они никогда меня не искали--
К ним нужно долго идти самой.
"Сёстры"

Ведь смысл не в том, чтоб найти плечо, хоть чьё-то, как мы
у Бога клянчим; съедать за каждым бизнес-ланчем солянку
или суп-харчо, ковать покуда горячо и отвечать "не ваше дело"
на вражеское "ну ты чо". Он в том, чтоб ночью,
задрав башку -- Вселенную проницать, вверх на сотню
галактик, дальше веков на дцать. Он в том, чтобы всё
звучало и шло тобой, и Бог дышал тебе в ухо, явственно, как
прибой.
"Письмо Косте Бузину, в соседний дом"

...каждый светлый, красивый, ласковый, каждый носит внутри ледник -- неудачники вроде нас с тобой любят пыточки вроде них.
"***"

Засахарить это всё, положить на полку,
В минуты тоски отламывать по куску.
"Sharm el-Sheikh"

Скучаешь, но глуше, вывернув звук к нулю.
"Остаточные явления"

Такие приходят сами, уходят сами,
В промежутке делаются твоей
Самой большой любовью за всю историю наблюдений.

я знаю, детка, что ты все помнишь, все одолеешь и все исполнишь, и доберешься, и ровно в полночь мы с хода черного убежим.

Город стоит в метельном лихом дурмане —
Заспанный, индевеющий и ничей.
Изредка отдаваясь в моём кармане
Звонкой связкой твоих ключей.

К двери в сады Эдема. Или в Освенцим.
Два поворота вправо, секунд за пять.

Встреть меня чистым выцветшим полотенцем.
И футболкой, в которой спать.

Но мы стали куда циничнее, чем вначале –

Чем те детки, что насыпали в ладонь таблетки

И тихонько молились: «Только бы откачали».

Сто «виват» тебе, о Великая...
Богом... посланная... чума...
Ах, как солоно... Эта дикая
Боль заставит сойти с ума...

каждому дню придумывать заголовок – появится чувство, будто живёшь не зря

Вода, если плакать лёжа, щекочет ухо.
И падает вниз, о ткань ударяясь глухо.
«Давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь».
Бетонная жизнь становится сразу хрупкой,
Расходится рябью, трескается скорлупкой,
Когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой,
Послушаешь, как он дышит и как он врёт

Думает, что при деле: сложила дули
и всем показывает, вертя.
Все о любви трындели, и все надули,
грудную клетку изрешетя.

Мир как фишечка домино – та, где пусто-пусто.
Бог сидит наверху, морскую жует капусту
И совсем не даёт мне отпуску или спуску,
А в попутчики посылает плохих парней.

Я наотмашь стучу по мыслям себя. Я стоик.
Мне ещё бы какого пойла типа Хуча.
Я вся бронзовая: и профилем, и плечом.
Я разнеженная, раскормленная, тупая.
Дай Бог только тебе не знать никогда, о чём
Я тут думаю, засыпая.

Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин. Я танцую тебе, смеюсь, дышу горячо, как та девочка у Пикассо, да-да, на шаре. Ты глядишь на меня устало через плечо, Апокалипсисис, как рубильник, рукой нашаря. И пока я танцую, спорю, кричу «смотри!» – даже понимая, как это глупо, – всё живет, Ты же ведь стоишь ещё у двери и пока не вышел из боулинг-клуба.

Ты уйдёшь, когда наешься.
Доломаешь. Обескровишь.
Сердце, словно медвежонка,
За собою
Волоча.