Батюшка сыскной воевода

Мить, слушай, а вот почему ты в зеркале голых девушек заказывал?
– Тайны мироздания распознать хотел.
– Как это? – опешил я, и бабка внимательно оттопырила левое ухо.
– Первопричинность пребывания человека на земле, его связь с природой, символический выход из воды как из колыбели всего живого, отвлечённое единение с каждым объектом окружающего мира, естественность и простота помыслов индивидуума в соприкосновении с кратковременностью реальности… – пустился перечислять он, потом споткнулся, косо посмотрел на меня и подозрительно прищурился: – А вы чего подумали?!

– Да за что же?! Я ж как лучше хотел… они сами… Ох и нет в жизни места подвигу!
– Ладно, о подвигах потом и отдельно. Как я понимаю, ты был с утра откомандирован на базар за покупками. Там чисто случайно встретил двоих подследственных, отпущенных до суда, и учинил над ними…
– А как же не учинить-то было? – едва не заплакал он, сражённый в самое сердце. – Идут, все из себя такие павы… На меня покосоглазились и шу-шу-шу меж собой! Да с хихиканьецем, слуху оскорбительным… Я думаю, ах вы су…
– Стоп! Свои мысли держи при себе, я уже не один раз строжайше предупреждал – на службе матом не лаяться! Значит, ты взял ближайший бочонок капусты, вытряхнул её, а в освободившуюся ёмкость засунул безобразно верещавших конокрадов.
– Ага… тока они сразу не влезли, пришлось сверху сесть да поподпрыгивать.

– Можете уволить меня грешного, а не стерпел я! Как их на базаре увидел, так и вскипело ретивое… Схватил жульё за химок, бочонок ближайший капустный опростал да в ёмкость евонную опять-таки обоих и упёк! До ворот отделения пинками катил, сердце радовал! Теперича хоть казните, хоть расстреливайте, а отвёл душу…
Я честно досчитал до десяти, медленно сделал два дыхательных упражнения китайской гимнастики и только после этого позволил себе пулей кинуться во двор. Заботливый Еремеев поймал меня на ходу, успокоил и оттащил в сторону:
– Не смотри, Никита Иванович, он ить не со зла, а от обиды милицейской. Щас ребята топор да зубило приволокут, и освободим задержанных.
– ???
– А иначе никак… Парень твой их не иначе как ногами утрамбовывал, ни в какую не выковыриваются!
Я застонал и отвернулся в сторону. Минут через десять – пятнадцать всё было кончено… Расклёпанный на досточки бочонок валялся посреди двора, а двум конокрадам стрельцы терпеливо пытались вернуть человекообразную форму.

– Ох, и за что ж мне, горемычному, такие испытания?! За что наказуешь, Господи? По воле твоей муки душевные принимаю, а телесных жду, аки избавления… Несу крест помазанника Божьего без ропота и гордыни, откуль же такие напасти несоизмеримые на главу мою валятся?! Ить не за-ради сладости телесной, а токмо народной благодати алкающи, к венцу законному поспешаю… За что ж третью зазнобу яблоками травить дозволяешь, Господи?!
– Вам это ничего не напоминает? – нетерпеливо влез я.
– Окстись, Никитушка, государь страдать изволит, а тут ты со сравнениями…
– Бабуль, да ведь он нам тут Митьку вживую пародирует.
– Помолчал бы, барсук несострадательный!

…Как мы ска-ка-ли-и-и… Только ветер в ушах, снег в лицо, морозный воздух, обжигающий лёгкие, да Митька скользит на поворотах, высоко вскидывая ноги, как дрессированный лось. Впереди – бабка, охая и взвизгивая, словно школьница, летит вниз с горки! За ней – не замечающая холода негритянская принцесса в бусах, перьях и леопардовых шкурах размахивает копьём, завывая так, что у лихачей лошади шарахаются! Следом – мы, молча, резво, сосредоточенно, до победного конца. А за нами-и…
– Кого ловим, православные?!
– Да кто ж разберёт… То ли Ягу милицейскую, то ли девку черномазую, а то ли сам участковый на дружке своём из города утекает!