Шатуны

"ее мир иррационален, нелеп, но в то же время защищён и самодовлеющ, устойчив именно своей нелепостью, в которую она замкнула реальность; никакие чуждые ветры не врываются в него; мой мир - моя крепость".

Район Москвы, где оказался Федор, напоминал своею прелестью подножие ада. В стороне по холмам виднелись прилепившиеся друг к другу, словно в непотребной, грязной сексуальной ласке, бараки. Деревца, хоронившиеся между, казалось, давно сошли с ума. Слева от Федора на бараки наступали бесконечными идиотообразными рядами новые, не отличимые друг от друга, дома-коробочки. Это была испорченная Москва, исковерканный район.
С умеренным удовольствием Федор впитывал в себя запахи извращения.

Неожиданно Толя ощутил себя котлеткой, дрожащей и как бы подкипяченной, мысли отошли от высокого и стали как мухи, рвущиеся из сетки; он даже хлопнул себя по лбу, порываясь раздавить этих мух... Мысли вились, неопределенные и бессмысленные, сплетаясь с чепухой, и словно уже не принадлежали его собственному великому "я", которое сузилось и стало как недотыкомка.

Среди ночи Лидиньки стало плохо; но сама она не могла понять, умирает она или ей это снится.

Федор, разогнав свое сознание в каждые уголки тела, отдыхал...

И Андрей Никитич несколько победоносно взглянул на окружающих; благость, правда, оставалась, но на дне глаз вдруг обнаружилось страстное, эгоистическое желание жить; чувствовалось, что старичок хочет крайне упростить смерть в своих глазах, чтобы сделать ее более приемлемой, не такой страшной.

Мы, вернее то, что в нас вечно, уходим в другой мир, а труп остается здесь, как отброс... смерть - это выделение кала и калом становится наше тело...

А недурственно: любовь между двумя солипсульками.

По мне так другого мира и не надо… И этот хорош, особенно когда есть в нем смертушка.