Кладбище домашних животных

Ветер развевал его волосы, и в какой-то момент старый детский страх темноты сковал его, заставляя чувствовать себя маленьким, слабым и испуганным. Неужели он действительно собрался в эти леса с трупом на руках, под деревья, где гуляет ветер, в кромешную тьму? Совсем один на этот раз?

Ветер этой ночью разгулялся не на шутку. Этот вой, всегда напоминавший Джуду голоса мертвецов, выпевал какую-то дикую песнь, будто предвкушая что-то жуткое.

— Гэдж, — сказал он, укачивая тело. Голова Гэджа лежала на локте Луиса, такая же безжизненная. — Гэдж, все будет хорошо. Все скоро кончится. Гэдж, это только страшный сон, я люблю тебя, Гэдж, папа любит тебя.

Глубокий ужас сковал его — это было чувство, напоминающее ночной кошмар, который не можешь потом вспоминать без дрожи.

Занимаясь этим, он почувствовал между пальцев что-то липкое и холодное. Приглядевшись, он увидел жирного червяка; извивающегося у него в руке. Со сдавленным криком отвращения Луис выкинул его прочь из могилы сына.

— Гэдж, — прошептал он. Гэдж находился там, за этой оградой, он томился под рыхлой землей, и это не было шуткой. «Скоро я тебя вытащу, — подумал он, — скоро я вытащу тебя отсюда, парень».

....в ночном ветре таилось что-то пугающее.

Он поковырял в тарелке. Жареная картошка. Бифштекс. Ярко-зеленые бобы. Кусок яблочного пирога со стекающим сладким кремом.

Он мог чувствовать зов Кладбища домашних животных — и того, что было за ним. Когда-то он звучал, как колыбельная, полная обманчивого покоя, — теперь этот голос был громким и властным, почти угрожающим: «Не вмешивайся, слышишь?»

Но он не мог не вмешаться. Его вина была чересчур велика.

Дори глядела на своих дочь и внучку так, будто они обе только что сошли с ума.

Безумие. Безумие рядом, оно гонится за ним.

— Боишься? Дорогая моя, но чего? Ты же не боишься летать в самолете?

— Нет, — сказала она. — Я не знаю, чего, но я боюсь. Папа, мне снилось, что мы пришли на похороны Гэджа, и тот человек открыл гроб — а он пустой. Потом мне снилось, что я дома и гляжу на кроватку Гэджа, а она тоже пустая. Но там была грязь.

За последние несколько дней он лгал больше, чем за несколько лет, но старался не думать об этом.

— Что, по-твоему, я должен тебе сказать? Что я побегу к бордель? Или уеду с бродячим цирком?

«Если он еще раз попросит прощения, я закричу».

«А как ты думал? — хотелось заорать Луису. — Ты думал, у ребенка не будет нервного срыва? Через двадцать лет она еще дрожала, боясь любого упоминания о смерти. И вот это случилось. Этот ужас. Странно, что она еще не в психушке. Так что не говори мне, как тебе и твоей жене было трудно, ублюдок».

Но это звонил Ирвин Голдмэн.

— Я позову Рэчел, — сказал Луис.

— Нет. — Какое-то время в трубке было молчание. «Наверно, сидит и думает, как меня обозвать для начала».

— Я знаю, — сказала она. — Он действительно... везде. Пока тебя не было, я передвинула кровать, чтобы как-то отвлечься от этих мыслей, и нашла под ней... четыре его машинки... будто они ждали, когда он вернется, понимаешь... и будет с ними играть, — ее голос, уже дрожащий, окончательно прервался. Слезы заструились по щекам. — И я выпила лекарство, потому что начала реветь опять, как и сейчас... чертова мелодрама!.. Луис, обними меня, пожалуйста, мне так плохо...