Что-то горячее, мокрое и чужое у меня между ног. Я раздеваюсь, оказывается, из меня течет.
«Кровь».
«Да, кровь, мои первые месячные за три года».
«Черт бы тебя взял!»
Я встаю на колени, голая, кровь струится подо мной, теплая и гнусная на чистом белом нему. Дисменорея: прекращение менструации.
Прекращение прекращения, конец конца. Она рывком сует мою голову к унитазу, я ударяюсь о край и обнимаю урчащий живот.
«Ты вычистишь себя и будешь голодать, чтобы ничего этого не было».
«Не буду».
Живот кажется мне раздутым. Он скручивается, когда она хватает меня, сует пальцы мне в горло, и все, что и проглотила, валится вниз, вниз, вниз, в унитаз.
«Давно мы уже не прибегали к этому трюку, а?»
«Да уж».
Я смываю воду и мою унитаз и пол. Потом открываю воду в ванне и погружаю тело в обжигающий кипяток, вижу, как розовеет кожа, когда касается воды. Поднимается пар, и я кладу руки на свой уже не надутый живот и голову на край ванны.
«На тебя противно смотреть…»
«Я сделала, что ты хотела, оставь меня в покое, прошу тебя».
Ее челюсти раскрываются, и я вставляю голову между блестящими резцами, кладу на ее теплый язык и вырубаюсь – зубы смыкаются на моем черепе.
«Ты же знала, что этим кончится. Я уйду, когда ты уйдешь. Вот в чем проблема, разве непонятно?»

Мама слегка похлопывает по земле, уминая маленький холмик вокруг новой тигровой лилии, которую она посадила в ногах у Томаса. Она недолго стоит на коленях, протирает надгробную плиту тряпицей, выдергивает сорняки, наводит порядок.
Холли ненавидит «камень», как она его называет, и объясняет:
– Это не он, это просто место, где похоронили его тело.
– Я знаю, но что же нам еще делать?
Такой разговор у нас происходит каждый месяц, когда пора идти в церковь и навестить камень.
– Это для мамы, а не для него или для тебя, это не для мертвых, мертвым уже все равно.

На следующее утро я рассматривала свои налитые кровью глаза и клялась, что больше я к кокаину близко не подойду. Но когда я посмотрела в зеркало в ванной, я увидела больше чем свидетельство ночных гуляний: произошла какая-то перемена. Кто-то мрачно смотрел на меня в ответ. Я знала, что ее кожа едва прикрывает механизмы ее извивающихся внутренностей. Тогда она впервые обратилась ко мне со своими сладкими речами:
«Ты думаешь, ты им нравишься? Думаешь, они тебе друзья? Они тебе не друзья, им тебя просто жалко».
Тогда она много не говорила, не так, как сейчас, но она показывала мне разные вещи, картинки. На следующий день она заставляла мои ноги шевелиться быстрее, куда бы я ни шла, и визжала, когда я протягивала руку ко второму куску хлеба:
«Ты что, правда собираешься его есть?»
Когда я смотрела на нее в зеркале, ее осуждающие кошачьи глаза напоминали мне, что я недостаточно хороша, что все, что у меня есть, – университет, тело и жизнь – я должна стараться сохранить, работать вдвое, втрое больше других, чтобы не потерять все это. По ночам она доводила меня до судорог ужаса, когда ее огромный сердечный насос высасывал все возбуждение из моих вен и превращал его в осуждение.
«Думаешь, ты какая-то особенная? Потому что у тебя в голове полно всякой заумней дребедени?».