Силуэты любви... в аду.
Вы когда-нибудь убегали со скучной вечеринки?
Нет, не с милым другом — к милому другу.
Просто вы вдруг поняли, что он стал для вас невыносимо близок и вы рвётесь к нему.
Это даже очаровательно, похоже на фотографический негатив вора, проникающего в квартиру.
Всё дивно-наоборот: вы сидите за столиком, вам улыбаются девушки, парни… они ещё не знают, что вы — вор.
О! Они могут не беспокоиться: всё, что вы украдёте, это всего-лишь — вы сами.
И вот, вы начинаете действовать.
Как бы между прочим, дабы отвлечь внимание, наливаете вино девушке напротив.
Она расплачивается улыбкой. Неожиданно-щедрой и милой.
Вы даёте ей сдачу: маленькую и тёплую улыбку.
Наливаете себе вина в бокал и уходите из комнаты.
Оборачиваетесь у выхода: кто эта девушка? Милая..
Выбираете момент, когда никого нет рядом.
Прикладываетесь в коридоре ухом к двери в соседней комнате: сердце бьётся, закипает в груди, как сирень на ветру..
За дверью тени голосов и движений: их можно даже перепутать.
Женский шёпот и поцелуй… сердце в груди шумит.
Ветер за молчаливым окном шумит в ответ, пантомимой печали: словно милый мим, показывает листвой, что он — ветер, и что он — шумит.
Тихо целую дверь, глажу её и, осторожно надеваю ботинки.
Словно вор, бережно, как коснулся бы женщины на свидании, подойдя к ней со спины, касаюсь двери. Она вскрикивает, милая. Затихает. Плачет..
- Что с тобой тут делали, родная?
Обнимаю её: всё будет хорошо.
Глажу её карий затылочек…
- Я скоро вернусь.
Тихо закрываю дверь, целую её на прощание в щёчку, и, сначала медленно, а потом быстро-быстро, в ритм сердца, словно держа сердце за руку, сбегаю по лёгким ступенькам…
Куда я сбежал? Что это за вечеринка, и, наконец, причём тут Бальзак?
Всё просто: вечеринка — это милая, шумная, и, часто пошлая суета современного искусства.
Та, к кому я сбежал — моя первая любовь: французская литература 19 века.
Итак, я сбегаю по ступенькам. Открывается дверь в тенистый парк с цветущими каштанами и тополями.
Ласточка ныряет в синеве.. совсем по-русски: может, эмигрантка?
Замечаю лавочку под каштаном и бледно-синее пятнышко на ней, размером с птицу: это женщина, в том самом, до боли знакомом платье.
Она в нежном отдалении. Кажется, это платье поёт в лучах, пробивающихся из-за листвы, а не птицы в небе.
Бегу к ней. На мне изящная и чуточку забавная одежда начала 19 века: белые обтягивающие панталоны до колен, бледно-синяя рубашка, похожая на оперение раненой птицы.
Бегу к любимой и думаю: хорошо меня друзья в этом не видят…
Рука, чуть прищурившись, листает страницы удивительного и малоизвестного романа - Урсула Мируэ.
Ласково щурюсь и я. Улыбаюсь.
Мне представляется, что это не страницы прозрачно и нежно льнут к моим рукам, а белая рубашка, под ветром бега, прильнула к моей груди, животу..
Я бегу к моей милой французской литературе 19 века, и всем телом своим, белой рубашкой, ставшей с телом — одной нежной плотью, словно говорю и милой своей и ветру и чудесным деревьям: здраствуйте, хорошие мои, я вернулся!
Подхожу к лавочке, чуточку запыханный и румяный. Сажусь рядом с девушкой: приподняла розовую улыбку, как краешек зонтика.
Свет из-за листвы и мой взгляд, синхронно, дружелюбно, словно взявшись за руки, подошли к девушке.
Прости, родная, что долго меня не было.
Ты не забыло позапрошлое лето?
Ах, твоя комната на 2 этаже, зашторенный тенями листвы полумрак..
Словно подтаявший, сладостно-бледный воск твоих обнажённых плеч и рук моих… скользивших ниже, ниже, вслед за одеждой и сердцем моим, упавшим к твоим милым ногам.
Ты смутилась? désolé, ma chérie...
У французского поэта 19 века, Жан Поля, есть странный, экзистенциальный стих, чем-то похожий на картину Ганса Гольбейна с мёртвым Христом из романа Достоевского «Идиот».
На Земле, в ночи, свершается воскресение из мёртвых.
Но никого вокруг нет: светят прекрасные и равнодушные звёзды..
Никого нет. Бога нет. Веточка стонет на ветру..
А теперь представьте, что по холодной и мглистой земле в конце мира, возле тёмной реки, идут два силуэта: высокий старик с бородой, цвета белого крыла, и девочка 15 лет.
Всё так странно и безлюдно, безбожно, что кажется, идут они по далёкой и грустной планете.
Старик не верит в бога. Он похож на падшего ангела, но.. доброго ангела.
Во всём мире нет больше бога, лишь в груди девочки, подобно свечке, теплится божий огонёк — сердце, и она прикрывает его ладонью.
Это вечный и таинственный образ в искусстве: старик и девочка.
Искусство давно бредит этим образом, словно бы пытаясь что-то сказать людям на страницах «Униженных и оскорблённых» Достоевского, «Лавки древностей» Диккенса, странной пьесы Андрея Платонова «Ноев ковчег»..
Подправляю лампочку пустой и белой страницы в конце романа, и он освещается весь, тьма рассеивается.
Девочка улыбается в своей комнате у окна, смотря через дорогу на светлое окно, похожее на тихую планету, населённую самой таинственной жизнью — любовью.
Пасьянс страниц прелестен и до боли знаком, напоминая Онегина, с той лишь разницей, что девушка томится в мире без любви, точнее, любя бога и посылая в опустевшие небеса сигналы любви, помощи..
И вот, окошко зажигается милым светом чудесной планеты.
В забытый богом городок, приезжает очаровательный парень, разбивший в Париже множество сердец, в том числе и своё, промотавший состояние своей одинокой и несчастной матери, посаженный в тюрьму и освобождённый… одним движением ресниц и сердца девочки: чудеса..
Что может быть слаще для женского сердца, чем силой своей любви, души, исправить «плохого мальчика»?
Повести его за собой… куда? В страну любви, или как сказала бы Роуз из фильма «Титаник» ( сцене в машине, окна которой вскоре запотеют)— к звёздам!
Проще говоря, к себе домой.
Пасьянс Онегина дивно продолжается: дуэль, медведь, переписка душ, смерть дяди, чудовища из сна… ад любви.
Итак: чудесный домик, населённый, как планета, ангелом, вдруг меркнет.
Кошмарные тени тянутся к планете, похожей на кокон, в котором голубой пульсацией бьётся мотылёк — ангел.
Что-то паучье, апокалипсическое есть в описанных Бальзаком, наследниках умершего старика, дяди Урсулы, приютившей у себя её совсем ещё младенцем, дав ей имя в честь своей умершей жены.
К слову, Бальзак чудесно играет на контрастах, похожих на сердцебиение крыльев: девочка, силой своей души, обращает безбожника-старика, в кроткого верующего.
Силой своей любви, развратного юношу — в кроткого влюблённого.
Жена старика, Урсула, когда-то давно таинственно умирает: так же странно порой человек влюбляется и его сердце, как далёкая планета, населяется новой жизнью.
Она умирает от сострадания к женщине, которую после революции везли на эшафот: боязнь что и её казнят.
Но казнь для Урсулы растянулась во времени и стала похожа на ад: так часто бывает.
Умершие при родах дети и выкидыш, словно всплески кардиограммы остановившегося сердца, которые пытаются запустить любовью.. безрезультатно: странный спиритуализм вообще этого романа: душа Урсулы словно бы уже летит к другой женщине, словно на другую планету: неужели старик… воспитывает девочку, у которой душа.. его милой жены?
Может, потому старик и не верил в бога, видя ад любви на земле и страдания любимой?
В романе Бальзака жизнь развивается в двух плоскостях: земной и небесной, пересекаясь в любви: две Урсулы Мируэ, земная и небесная, словно две Афродиты: Афродита Урания и Афродита Пандемос.
Бальзак ещё в начале романа изображает огромного человека на мосту, в мрачных красках Иеронима Босха: это не совсем человек, под кистью Бальзака, это странное, исполинское и уродливое существо, в которой предстоит сыграть роковую роль в судьбе Урсулы: он — вор.
Тема воровства в романе — инфернальна: крадётся не столько наследство, причём очень подло, ввергая девочку в нищету, нет, крадётся и растаптывается — сама любовь.
Более того, Бальзак словно бы говорит о том, что любовь, добро, вера в бога даже, на этой безумной земле — изгои и гости, а правят на ней, её коренные жители: чудовища, превращающиеся в комнатах перелистываемых страниц, в нечто кафкианское.
Невозможно без слёз смотреть на то, во что превращаются люди в романе, насилуя любовь, разлучая влюблённых, ввергая девушку в ад и агонию и даже пытая её музыкой, как когда-то пытали водой: подстраивали ночные концерты под её окном от имени любовников, растаптывая её репутацию, честь: любопытный психологически-инфернальный узелок сюжета: отец девушки, которого она не знала (он умер когда она была младенцем) был полковым и бедным музыкантом.
А девушка и в бреду, светит и любит, рвётся к любимому, рассеивая тьму.
А люди? Кажется, что этот богом забытый, кинговский городок, окутали тьма и зловещий туман.
Основное и жизненное важное свойство человека — любовь.
И если он предаёт любовь, уклоняется от неё, не живёт — большей и лучшей частью в себе, то он всё равно никуда не денется от любви, просто… любить он будет иное, как в аду: нечто мимолётное, мёртвое, — деньги, власть, себя, стремясь к смерти и тьме.
Родственники Урсулы, ходящие в храм с лживыми улыбками, а на выходе распинающие — любовь парня и девушки.
Они любят деньги. Им мало любых денег: ничто не может заполнить, прикрыть пустоту в их душах.
Их души похожи на искорёженные лучи звёзд: они трагически исказились и стали похожи на пауков с тёмными лапками длинных лучей.
Это.. похлеще баньки с пауками из романа Достоевского. Этот мир, уже — банька.
Есть у меня одна милая подруга, которая против того, чтобы так видеть человека — чудовищем.
Бальзак, кажется, за.
Но есть в его взгляде чудесная искренность ребёнка, который говорит по существу: это — холодное солнце. Вон там — чудовище…
Да, и солнце может быть холодным и человек стать чудовищем, главное.. не забывать, что солнце — солнце, а человек — человек.
Ах, если бы тайком проникнуть в роман Бальзака, нежным вором..
Если бы удивлённый и чуточку хмельной, после вечера с очаровательной Евгенией Ганской, он с улыбкой пририсовал мне крылья, на груди, я бы обнял самого страшного монстра в романе и улетел с ним на далёкую, сиреневую звезду, и там, погасив время, как свечу в ладонях, провёл бы с ним сотню лет.
Монстр рассказал бы мне свою душу и боль, я обнял бы его всем сияющим размахом крыльев, обнимал бы так много лет.. и сквозь кору монстра, пробился бы робкий цветок в ночи, похожий на веточку созвездия.
Прошло бы ещё 100 лет..
Но нет, у нас на земле нет столько времени и мою грудь разрывают бессильные объятия и жажда обнять монстров, развратников, развратниц… свою тёмную душу.
Бессильно приникаю лицом в слезах к страницам романа, хмельной и несчастный, и, мне кажется, Бальзак, с грустной улыбкой рисует на мне ещё крылья, и ещё…
Я зарастаю крыльями, как дикими и шумящими папоротниками.
Милая девушка идёт среди папоротников, ласково раздвигая их руками: она идёт к своему любимому, вернувшемуся с войны, искупив грехи юности.
Забавно: Урсула, переводится как «медведь». Её парень «Савиньен» — производное от саваж — дикий.
Бальзак словно подчёркивает их непричастность к людям, словно люди.. это какой-то кошмарный вид существ, убивающих, пожирающих всё, с чем они соприкасаются: душу, любовь, человека, бога, природу, жизнь..
Любопытно, что очаровательный Савиньен принадлежит к обедневшему и древнему аристократическому роду, над которым возвышаются.. карлики духа, совсем как у Ницше: карлик, влезший на плечи великану, мнит, что он выше него.
Почти банальная и столь частая во французской литературе проблема дворянства и битва за наследство старика, крёстного Урсулы — Аристократа духа, заслужившего медаль, за подвиги в его бытность врачом на войне, у Бальзака, быть может неведомо от него самого, обретают экзистенциальные черты.
Ах, этот чудный пейзаж французской аристократии, некой возвышенности, напоминает размах крыльев ангела, которые люди волокут на земле после того.. как утратили небо.
Это даже у Пруста заметно.
Их чуткое отношение к роду, женщине, чести, искусству, архитектуре, мечтательно поющей в синеву о чём-то своём, сохраняют их хрупкую связь с небом, а те тёмные, словно бы паучьи тени, что пожирают друг друга и бьются за наследство, желая.. словно бы нацепить на себя бутафорские крылья, не понимая, зачем они нужны, похожи на демонов, нечто кошмарное и несчастное, так знакомое нам и по современной жизни.
Не хочется говорить о них. Оставим их в вечном образе кошмарного великана среди скал и бьющегося тьмою — моря: образ, предвосхищающий Достоевского в конце ПиН, на берегу сибирской реки: мука рождения совести, человека, отпавшего от людей и бога.
О да, совесть может жечь не меньше, чем и.. невзаимность в любви.
Да, любовь! «и в судорогах, и в гробе!»
Цветаева знала толк в любви. Знала его и светлая Урсула, для которой любовь светит дальше смерти и тела (может это вообще одно из главных определений бога? Любовь без конца и без края, как… весна в стихе Блока.)
Ей снятся удивительные, мистические сны, словно освещая тьму романа.
Урсула, в некотором роде — женская вариация Гамлета, с тем мучительно-прекрасным различием, что она знает, что Тот свет — есть, и душа её — вечна.
Её мука в другом: она любит божье создание почти столь же сильно, как бога.
А значит, если с любимым что-то случится… то бог в ней может померкнуть, как в её крёстном когда-то.
Для её трепетного и маленького сердечка, бьющегося в ночи в сторону звёзд, мир — более бесконечен, жуток и сладок, чем для дрожащего тростника Паскаля: пантеизм любви.
Ах! В каких же блаженных, почти райских формах в то время выражала себя любовь!
Почему я не родился тогда?
Простой чёрный рояль мог стать тем чудесным подоконником, на котором у ночного окошка вслух мечтала Наташа Ростова, а Князь Андрей слушал её, этажом ниже.
Здесь женщина утоляла своё сердце, поверяя музыке, роялю крылатому, словно тамариному Демону, то, что женщина не всегда открывает и на исповеди, и тогда её полюбившее сердце бьётся из груди: его уносит крылатый и чёрный рояль.
Да, когда её сердце рвётся из груди, она идёт на свидание к роялю, и её любимый человек, словно в удивительно-прозрачном сне, видит прелестный, белый изгиб её шеи, похожей на запястье нежного ангела, и слышит.. нет, не музыку, а сердце женщины: воздух над роялем зацветает густой сиренью стратосферы где-то высоко-высоко над Землёй.
Да, весна воздуха вблизи женского сердца, которым он дышит, сладостно полуприкрыв глаза: его веки нежно подрагивают, словно оперение ангела..
Ах, у женщины, крыло рояля словно проросло из груди! Тёмное крыло её тайной любви!
Боже! А этот чудесный, утраченный ныне обычай: дарить любимому локон своих волос, вправленных в браслетик..
Однажды я попросил у милой подруги… локон её карих волос.
Хотел сделать медальончик или браслет.
Она с улыбкой отказалась.
Когда мы с ней лежали на пляже и она задремала с книгой на груди, я взял её локон и… нет, не отрезал (я не вор), а нежно обернул вокруг своего левого запястья.
Интересно, что ей снилось в этот миг?
Или же.. она притворялась, что спит? Женщины это умеют.
Она улыбалась во сне той прозрачной и светлой улыбкою сна, которую не спутаешь ни с чем.
Я просто поцеловал своё запястье и её волосы на нём, и.. отпустил их: моё запястье словно истекало карей кровью моего милого друга.
Рецензия подошла к концу..
До скорой встречи, Савинье и Урсула! До скорой встречи Бальзак и милая Франция!
Я возвращаюсь к себе… нет, не домой, на ту вечеринку, с которой я убежал.
Дверь не заперта. Ключа нет.. ключи у подруги.
Теперь нужно постараться пробраться на неё нежным и невидимым вором.
Кто та девушка, которая так мило мне улыбнулась?
43 понравилось
