Тайная история

...моя пагубная привычка убеждать себя в том, что интересные, необычные люди — непременно люди добрые и хорошие.

– Смерть – мать красоты, – изрек Генри.
– А что же тогда красота?
– Ужас.
– Хорошо сказано, – кивнул Джулиан. – Красота редко несет покой и утешение. Напротив. Подлинная красота всегда тревожит.

Еще ужаснее, когда с возрастом начинаешь осознавать, что ни один, даже самый близкий и любимый, человек никогда не сможет понять тебя по-настоящему.

На свете нет ничего более одинокого и бестолкового, чем бессонница.

В двадцать лет мне казалось, что я бессмертен.

В груди спотыкалось сердце. Я ненавидел эту жалкую, ущербную мышцу, которая тыкалась мне в ребра, как недобитая собака.

— Ты никогда не пробовал в минуты беспокойства думать на другом языке? — оборвал меня Генри.
— Что-что?
— Это позволяет держать себя в руках, не дает мыслям разбегаться.

«Люди не обращают внимание на девяносто процентов того, что видят.»

Забавно, но, размышляя об этом сейчас, я понимаю, что в то утро, в ту самую минуту, пока я хлопал глазами на лестнице, у меня была возможность избрать другой путь, совершенно отличный от того, которым я в итоге пошел. Но конечно же я не распознал критический момент. Сдается мне, мы никогда не распознаем его вовремя.

Что бы ни говорили про чувство вины, несомненно одно — оно дьявольски подхлестывает воображение.