Агнес Грей. Незнакомка из Уайлдфелл-Холла

Как чудесно, если бы я осмелился открыться ей, дать волю чувствам, столь долго заключённым в моём сердце и рвавшимся теперь наружу, как ни старалось оно их сдержать!

...мои чувства искали выхода в движении, а идти больше мне было некуда. Я должен увидеть её, поговорить с ней — это я знал твёрдо. Но что я скажу, что сделаю, мне было неизвестно.

Пустыня, погребенная в снегах,
В сугробах скрытые деревья ...

Хотя способностями они и превосходят многих своих сверстников, но печально уступают им манерам - совсем не умеют себя вести и не умеют сдерживаться. Причина же, по ее мнению, заключается в том, что я была недостаточно тверда, настойчива и заботлива.

Но может быть, вы признаете мое право быть довольной собой и по другой причине, не менее веской: я хвалю себя за мое благоразумие, умение владеть собой, за мое бессердечие, если вам угодно. Я ни чуточки не растерялась, не смутилась, не допустила никакой неловкости, никаких промахов. Я держалась и говорила именно так, как следовало

-Когда мое зрение и мысли слишком сосредоточенны на каком-то предмете, я перестаю им доверять.
-Это лишь одно из многих зол, которыми чревато одиночество

Увы, насколько сладость предвкушений превосходит радости обладания!

Я прогуливалась по парку, наслаждаясь тройным блаженством - одиночеством, книгой и прекрасной погодой.

— Господь, в котором нет ненависти ни к единому из его творений, рано или поздно дарует ему прощение!

Какой смысл в испытательном сроке земного существования, если человек будет проводить его как ему заблагорассудится, нарушая все Божьи заветы, а затем вознесется в рай вместе с праведниками? Если гнуснейший грешник получит ту же награду, что и самый святой среди святых, просто сказав: я раскаиваюсь?

— Хотя я и ненавижу его всей душой и был бы рад любому его несчастью, но мщение оставлю Богу. И хотя моя жизнь мне противна, я и ее предам на волю Того, Кем она мне дана.

— Вы счастливы настолько, насколько могли бы пожелать?
— Ну, такое счастье по эту сторону вечности не даруется никому.

— Если она подарила тебе свое сердце, то будь благодарен, береги его, а не разрывай в клочья и не смейся ей в лицо, потому что она не может отобрать его у тебя.

Чаша моего блаженства содержит не только сладость. Иногда к ней подмешиваются капли горечи, и я волей-неволей распознаю их вкус, как бы я его ни объясняла. Можно убеждать себя, что сладость совсем заглушает горечь или что это — приправа, приятно разнообразящая напиток, но какие бы объяснения я ни находила, горечь не исчезает, и я вновь и вновь ее ощущаю.

Мне почудилось, что без нее веселье разом угасло, хотя она, казалось, не вносила в него никакой лепты.

‘I have often wished in vain,’ said she, ‘for another’s judgment to appeal to when I could scarcely trust the direction of my own eye and head, they having been so long occupied with the contemplation of a single object, as to become almost incapable of forming a proper idea respecting it.’
‘That,’ replied I, ‘is only one of many evils to which a solitary life exposes us.’

Я ведь ей не открывала свои чувства, так откуда же она могла о них догадаться?

А впрочем, опасаясь обвинений в детском легкомыслии или глупой бесчувственности, я старательно прятала свои умные выводы и бодрящие мысли, зная, что одобрены они не будут.

Разумные люди не желают красоты для себя и равнодушны к ней в других.